Мой отец мало бывал дома, не то чтобы его обязанности были трудными или неотложными, но он предпочитал проводить вечера либо в Американском клубе, либо в Шанхайском клубе, где в то время был самый длинный бар в мире. Насколько я понимаю, он все еще есть, за исключением одного в Лас-Вегасе, но тот изогнутый, а тот, что в Шанхае, прямой, что по-прежнему делает его самой длинной прямой полосой в мире.

До 14 августа 1937 года у меня остались лишь смутные воспоминания о том, что любой ребенок в возрасте трех лет и девяти месяцев мог бы иметь такой вариант. Но в ту субботу мой отец, чувствуя то ли расточительность, то ли вину за то, что пренебрег своим единственным сыном, пригласил меня на обед в отель «Палас». Я помню, что у нас была утка по-шанхайски, и что она была очень вкусной, и что мой отец разрезал мне куски.

Я также помню, что возле отеля Нанкинская улица была забита людьми, в основном беженцами из Хункью и других северных районов. Хотя я этого не знал, Япония начала нападение на Шанхай накануне, еще раз продемонстрировав свое предпочтение начать войну в выходные дни, как она это сделала в 1932 году и снова сделает в 1941 году.

Беженцы заполнили Нанкинскую дорогу. Это были слепые, больные, старики, несущие на спинах старух, младенцы на руках у матерей, и просто обычные люди, обвисшие под бременем всего, что они могли спасти: сковородок, цыплят, кастрюль, своих вещей. ценные синие чайные чашки и рулоны соломенных циновок. Они пересекли мост Сучжоу-Крик возле российского консульства и разошлись по насыпи и Нанкинской дороге, полмиллиона человек, которые затрудняли движение транспорта и останавливали трамваи, пытаясь спастись от войны, которая должна была длиться почти восемь лет.

Большинство из них отказались от переезда. Они ютились у обочины, у стен, на любой ступеньке, которую могли найти. Нанкинская дорога была лагерем беженцев, причём неохотным и не гарантировавшим ни убежища, ни безопасности.

Помню, мы вышли из дворца и некоторое время стояли там, глядя на толпу, пока мой отец прощупывал зубочисткой коренной зуб. Я держал его левую руку. Через дорогу располагались Сассун-хаус и отель «Катай». Но в то время для меня это была всего лишь пара зданий. Вдалеке мы могли слышать хруст снарядов, когда большие бомбардировщики Чанга «Нортруп» пытались сбить « Идзумо» , японский флагман, устаревший крейсер, построенный британцами. Третий японский флот находился тогда на реке Вампоа, и его крейсеры обстреливали китайские войска, в основном лучшие 87-ю и 88-ю дивизии, смягчая их удары по японской пехоте, высадившейся в устье Вампоа в Усуне. Мне понравился этот шум, потому что он напоминал петарды.

Мой отец хотел было что-то сказать, но в этот момент подлетели «Нортрупы» китайского воздушного корпуса, направляясь на запад, и мы оба подняли глаза. Какие-то цилиндрические штуки выпали из одного из бомбардировщиков и блестели на солнце.

Первая бомба попала в отель Cathay через дорогу. Выбило все окна. Еще одна бомба рикошетом отлетела от «Катай» на Нанкинскую дорогу, где и взорвалась. Взрыв отбросил нас к красной кирпичной стене отеля «Палас». Затем во дворец попала еще одна бомба и вышвырнула нас обратно на улицу. Я обнаружил, что лежу на улице, все еще сжимая левую руку отца. Там была кисть, запястье и часть предплечья. И это все. Я больше не мог его найти, пока бродил среди мертвецов, стараясь не наступать на лужи крови или на куски плоти. Все казались мертвыми. Я ходил вокруг, все еще держа отца за руку так, что конец его предплечья волочился по грязи и крови. Было тихо. Почти единственным звуком, который я услышал, был мой собственный голос, говорящий на мандаринском языке и спрашивающий человека без головы: «Ты видел остальную часть моего отца?» Я оглянулся и увидел тело другого мужчины, размазанное по красным кирпичам отеля «Палас». Некоторые припаркованные автомобили загорелись. Трамвайные линии были распущены и запутаны, как старая леска. Я споткнулся о нижнюю половину женского тела. Верхней половины не было. Я продолжал спрашивать мертвых, видели ли они остальную часть моего отца, и когда они не ответили, я пошел по Нанкинской дороге, кровь хлюпала в моих коричневых туфлях с высоким голенищем. Я все еще нес все, что осталось от моего отца.

На квартале не было ничего, кроме искалеченных тел. Мертвый гаишник сложился пополам за борт своей диспетчерской вышки с открытыми глазами. По ним ползали мухи. Я миновал Хонан-роуд, где Нанкинская дорога слегка поворачивает, и продолжал идти сквозь толпу, которая постепенно оживала, болтала, стонала и кричала. Они не пострадали. Я миновал Чекианг-роуд, универмаги «Синер» и «Винг-он» и пошел дальше. Полицейский-сикх однажды посмотрел на меня, а затем быстро отвернулся. Моя ама посоветовала мне держаться подальше от полицейских-сикхов, потому что они злые. По ее словам, единственные люди, которые были более злыми, - это аннамитцы, которых французы привели в свою концессию. Их теперь называют вьетнамцами. Полагаю, сикхский полицейский отвернулся, потому что не хотел дурачить четырехлетнего иностранца, перепачканного своей и чужой кровью, грязного, растрепанного и ревущего, который спотыкался в толпе, в панике, неся мужскую руку, запястье, и предплечье прижало к груди так же, как он держал бы своего любимого плюшевого мишку. Я помню, что после взрыва бомбы наступила ужасная тишина, настолько глубокая, что я мог слышать только свой собственный голос и тиканье часов, которые все еще были привязаны к запястью моего отца.

Я, должно быть, прошел две или три улицы мимо универмагов, прежде чем увидел ее. На ней было платье из органди с множеством рюшей и воланов в стиле, который, как я позже узнал, популяризировала американская актриса по имени Дина Дурбин. Я еще не видел ни одного ее фильма.

Я думал тогда и, возможно, думаю до сих пор, что женщина в платье из органди была самым красивым человеком в мире. Она стояла на обочине, размахивая шелковым зонтиком и зовя кого-то по имени Толстый Лисан. Ее светлые волосы венчала широкополая шляпа с мягкими полями. Насколько я помню, темно-зеленый, цвет почти гармонировал с ее глазами. Чуть позади нее стояла китаянка, которая тоже кричала Толстяка Ли-сана.

Я подошел к ней и остановился, глядя на ее лицо, крепко прижимая к груди останки моего отца. Я вскрикнул. Она посмотрела на меня, нахмурилась и жестом показала, что мне следует уйти. Когда я этого не сделал, а просто стоял и еще немного ревел, весь перепачканный кровью, она повернулась и что-то щелкнула китаянкой. Она говорила по-французски, но я тогда этого не знал. Все, что я знал, это то, что мои порезы, царапины и ссадины болят, что я заблудился и не могу найти остальную часть своего отца.

Китаянка подошла ко мне, опустилась на колени и начала тихо говорить по-английски. Я знал, что это английский, но мало что мог понять, и когда она увидела, что это не очень хорошо работает, она перешла на шанхайский диалект. Это было лучше. Она хотела знать, кто я такой, как я пострадал и где мои родители. Блондинка в мягкой шляпе продолжала размахивать зонтиком и звать Толстого Ли-сана. Я сказал китаянке, что я Люцифер Кларенс Дай и видела ли она моего отца? Женщина в платье Дины Дурбин подошла ближе, но не слишком близко. Она сказала что-то в Французский к китаянке, оказавшейся ее ама. Ама покачала головой, поднялась и отступила. Женщина в большой мягкой зеленой шляпе поморщилась и протянула руку.

«Donnez la moi!» она сказала. По крайней мере, так она сказала мне позже. Гораздо позже. Тогда я ее не понял, но протянутая рука все прояснила, и я еще ближе обнял отрубленное предплечье, запястье, кисть и часы отца. Я еще немного завопил, отчасти потому, что был одним из 865 раненых китайской авиацией, бомбившей собственный город, а отчасти потому, что мой отец был среди 729 человек, погибших по той же причине.

Женщина в зеленой шляпе сняла с правой руки белую перчатку, выхватила у меня все, что осталось от отца, и начала выбрасывать в канаву. Однако она увидела часы и остановилась достаточно долго, чтобы снять их с запястья. Она всегда была весьма практичной. После этого она выбросила его в канаву. Пыльная рыжая собака, вся в язвах, уткнулась носом в руку отца, схватила ее в челюсти и побежала по улице. Собака, казалось, ухмылялась.

Женщина в мягкой шляпе улыбнулась мне и начала гладить меня по голове, но передумал. Мои волосы были спутаны от крови. «Мы идем ко мне домой», — сказала она на своем лучшем английском языке. Я понял это и спросил ее, на этот раз на китайском языке, видела ли она моего отца. Я не слишком хорошо знаком со смертью, вообще не знаком со смертью, и мне бы хотелось вернуть отцу его руку, запястье, предплечье и часы.

«Мы идем», — сказала она и еще раз позвала пропавшего Толстяка Ли-сана. Большой темно-бордовый Chrysler Airflow 1935 года выпуска, автомобильный выродок, которому много лет спустя пришлось конкурировать с Edsel, проехал бульдозером к обочине, подрезав рикшу. Толстый Ли-сан наконец прибыл. Женщина в зеленой шляпе отправила его за газетами, а когда он вернулся, разложил их на заднем сиденье, чтобы я не залил мохер кровью. Ама вышла вперед вместе с Толстым Ли-саном, а меня повели к газетам . Женщина в зеленой шляпе наконец вошла. Толстый Ли-сан оперся на сигнал и, блефуя, пробирался сквозь пробку.

Блондинка начала со мной разговаривать. Она использовала смесь пиджин-английского языка, часть которого я усвоил, французского (который я не понимал), и русский (совершенно непонятно). С помощью некоторых интерпретаций, помимо ама на шанхайском диалекте, я понял, что могу оставаться в ее доме, пока она не найдет моих родителей; что я должен называть ее Танте Екатериной или Катериной, и что, если я буду вести себя хорошо, она подарит мне что-нибудь приятное.

Ее дом находился в Наньтао, старом китайском городе с храмом Конфуция и чайным домиком «Ива». Он был выкрашен в зеленый цвет, который гармонировал с ее шляпой и глазами, а спереди имел высокую кирпичную стену, закрывавшую крошечный сад. Дом был необычным (для Шанхая) трехэтажным, шириной не более сорока футов и казался мне величественно огромным. Он был обставлен странной смесью резных китайских предметов с множеством голов драконов и тем, что в 1930-е годы считалось современным. Мне все это показалось очень красивым. — крикнула Танте Катерина, когда мы вошли в дом в сопровождении амы. Несколько молодых женщин вошли в широкий зал для приемов и начали издеваться надо мной. Одному из них поручили меня искупать. Другому было поручено купить мне новую одежду. Танте Катерина вспомнила о своем обещании и дала мне кусочек засахаренного имбиря. В воздухе стоял какой-то особенно сладковатый, острый запах, и старик с копной белой бороды медленно шел к двери, ведущей в сад, к воротам и на улицу. Он не смотрел на меня; он ни на кого не смотрел. Одна из девушек взяла меня за руку и потащила к лестнице. Она была китаянкой, и я спросил ее, видела ли она моего отца. Она сказала нет. Около половины девушек были китаянки и около половины — иностранки: француженки, американки, белые русские, пара костистых австралийцев, трое немок из Берлина и одинокая представительница Италии. Рим, насколько я помню. Все они были очень любезны со мной, но прошел год или около того, прежде чем я полностью понял, что Танте Катерина, белая русская из Маньчжурии, владела тем, что обычно считалось самым модным борделем в Шанхае.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 7

Потребовались двадцать четыре часа и вскрытие, прежде чем полиция островного города-государства убедилась, что мы не убили Ли Дэ с помощью какой-то адской машины. Он умер от остановки сердца – или того, что когда-то называлось сердечной недостаточностью – вызванной, насколько я понимаю, тяжелым эмоциональным потрясением. Это могли быть синие вспышки, танцующие по комнате. Вероятно, он подумал, что его ударили током.

Позже я узнал, что Шофтстолл сошел с ума и придумал фантастическую историю, в которую никто не поверил. Он сказал им, что Ли Дэ зовут мистер Джонс и что я хотел допросить его на детекторе лжи, потому что он подал заявку на полис страхования жизни на 200 000 долларов, и меня совершенно не удовлетворила информация, которую он дал. по его заявлению. После этого они некоторое время опрокидывали Шофтстолла, от чего он только упрямился. Все, что он сказал после избиения, это то, что как американский гражданин он потребовал встречи с представителем посольства США. Его бросили обратно в камеру.

Бурланд был немного умнее, но ненамного. Он сказал, что проверка Ли Дэ на полиграфе была просто рутинной.

— Что за распорядок дня, мистер Бурланд? — спросил один из них.

«Ну ведь обычная процедура», — сказал он.

Они били его до тех пор, пока им не надоело, а затем бросили его. тоже снова в камере. У него также не было возможности позвонить в посольство. Обо всем этом я позже узнал от Карминглера.

Нас, конечно, допрашивали отдельно, и они были молодцы. По крайней мере, человек, который меня допрашивал и называл себя мистером Тунгом, был хорош. Довольно хорошо. Он сказал, что он из Министерства обороны и безопасности, и у меня не было оснований сомневаться в этом.

Первые двадцать четыре часа я провел в одиночке. У меня забрали одежду, сигареты, ключи, кошелек и часы. Больше всего я скучал по сигаретам. На самом деле, казалось, не имело большого значения, сколько сейчас времени. Мне выдали серую хлопчатобумажную, похожую на пижаму форму, ту, которую я должен был носить без переодевания три месяца. Камера была маленькой, пять футов в ширину и семь футов в длину. В ней не было окон, в ней стоял набитый соломой матрас, ведро, служившее туалетом, и небольшой пластиковый кувшин с водой. Ничего больше. Стены были построены из серых пористых камней, липких и влажных. Пол был бетонный. В потолок была вкручена единственная лампочка мощностью в сорок ватт. Он так и не сработал. Температура, казалось, была около девяноста градусов, что соответствовало влажности.

Меня дважды кормили, прежде чем я увидел Танга. Первым приемом пищи была большая миска риса с кусочками неизвестной рыбы. Второй прием пищи был таким же, как и все остальные приемы пищи в течение следующих трех месяцев. По давнему опыту я проглатывал все, что мне давали, и не терял ни фунта. Возможно, они все-таки правы и рыба и рис — это все, что вам действительно нужно.