Я не видел причин упоминать, что большая часть CCF вокруг холма Порк Чоп, вероятно, была монголами и понимала менее десяти процентов того, что я говорил. Я рассудил, что они, по крайней мере, поймут, что это китайский язык, и, вероятно, решат, что это не воодушевляющая речь. Я далее рассудил, что быть старшим сержантом в маленьком магазине психологической войны гораздо лучше, чем быть запасным стрелком в линейной роте. Все было лучше.

Рота «Е» 31-го пехотного полка 7-й дивизии сообщила, что CCF кричала и кричала. Монгольская музыка. Майор убедил генерала, что это «чертовски прекрасное место, чтобы дать им немного собственного лекарства». Майор Шиллер знал множество штампов и щедро ими пользовался.

Поэтому мы собрали примерно отряд запасных стрелков, которые преследовали его по вызову по болезни, погрузили их вместе с динамиками и усилителями в джипы и направились к холму Порк Чоп. Когда джипы не смогли проехать дальше, мы погрузили снаряжение на спины стрелков. Пехота, подумал я тогда, не сильно изменилась за последние три тысячи лет или около того.

Майор Шиллер нашел себе где-то трость для чванства, вероятно, единственную в Корее, кроме тех, которые используются офицерами двух английских бригад, и повел нас на холм Порк Чоп, размахивая тростью и проверяя каждые несколько минут, чтобы увидеть что его автомат «Кольт» 45-го калибра не выпал из кобуры.

К тому времени, когда мы были на полпути к роте Е, она была захвачена китайцами, и большинство ее людей были убиты, ранены или взяты в плен. Нам больше не нужны были громкоговорители и усилители, чтобы оскорбить CCF. Разговорный тон подойдет. Майор Шиллер созвал своих высокопоставленных сержантов (нас обоих) на стратегическую конференцию. Капрал и я согласились, что быстрый отход будет целесообразным. Стрелки отказались от дорогих усилителей и динамиков и присоединились к дискуссии. По большому счету, они поддержали решение майора.

На самом деле это был не отход. Это было даже не отступление. Это был разгром. У меня был пистолет-пулемет «Томпсон» 45-го калибра, который я нашел по дороге. Майор потерял свою хвастливую палку и теперь жестикулировал 45-м калибром, но только после того, как я убедился, что предохранители включены. Мы нырнули в глубокий овраг, майор по-прежнему лидировал. Из-за скального выступа на нас выскочили два китайских солдата. Майор попытался расстрелять их из автомата, но забыл о предохранителях. Я закричал: «Вонючие черепахи!» на китайском языке двум китайцам, что они, возможно, поняли, а могли и не понять, но это было достаточной неожиданностью, чтобы заставить их колебаться. Крича, я нырнул под укрытие скалы слева от майора и на ходу выстрелил из «Томпсона». Я ничего не ударил.

Оба китайца были вооружены высоко ценимым 7,62-мм ружьем ППШ 41 советского производства. Должно быть, они работали на полную автоматику, потому что каждый из них стрелял длинными очередями по майору и мне в течение как минимум сорока пяти секунд. Если он был полностью заряжен, это означало, что они выпустили 144 выстрела. Это были гнилые кадры, но не такие уж и гнилые. Одна из 144 пуль рикошетом попала мне в правое бедро. Другой сморщил правое предплечье майора и заставил его выронить автомат, из которого он так и не выстрелил. Я высунул голову из-за камня и увидел, что китайцы пытаются сменить магазины, но делают это не слишком быстро, поэтому я убил их обоих из «Томпсона», целясь низко и с удовлетворением наблюдая, как он поднимается вверх и влево, как и обещал мне сержант в Форт-Худе.

Майор Шиллер представил меня к Серебряной звезде и добился того, чтобы генерал Национальной гвардии представил его к Кресту за выдающиеся заслуги, но ни одна из медалей так и не прошла мимо штаба корпуса. Однако они вручили нам пару «Пурпурных сердец», а затем отправили нас обратно на лечение в больницу общего профиля Брук в Форт-Сэм-Хьюстоне в Сан-Антонио.

Майор Шиллер быстро выздоровел и получил свою обычную теплую работу, на этот раз в отделе общественной информации Форт-Сэма, где его основной ежедневной задачей была публикация пресс-релизов о посмертном награждении медалями матерей и жен погибших военнослужащих. Сообщения рассылались в газеты родного города, а также в газеты «Сан-Антонио Лайт и Экспресс» , и они неизменно начинались со слов: «В ходе короткой, но волнующей церемонии сегодняшняя Серебряная звезда была вручена…» Это был тот самый выпуск, который был вручен Отделу общественной информации. пользовались с 1942 года и привыкли. Так же поступали и переписчики « Лайта» и « Экспресса».

Шиллер выдвинул себе большой дом на столбе недалеко от района дешевых баров Снейк-Хилл на южной оконечности форта Сэм. Он жил там со своей женой Руби, опытным юристом. секретарь, зарабатывавший больше Шиллера, что его нисколько не беспокоило.

Майор был похож на солдата. Он был высоким, хорошо держался, красиво носил форму и большую часть Второй мировой войны провел в Лондоне и Париже, выполняя, как он выразился, «деликатное задание». Он получил степень бакалавра в небольшом колледже в Пенсильвании, и когда его призвали в армию в 1941 году, он продавал время на радиостанции. До этого он продавал автомобили Willys. Когда его спрашивали о его гражданском опыте, Шиллер всегда отвечал, что он «занимался» «пропагандой на радио», а до этого «занимался» «управленческой стороной автомобильной промышленности».

У него был нос, не похожий на клюв, высокий, умный на вид лоб, густые черные волосы, добрая тонкогубая улыбка и озадаченные голубые глаза. У него также был безграничный энтузиазм по отношению к любому проекту, замечательная способность забывать прошлые неудачи и тяжелый случай сатириаза. Он пытался что-нибудь ввинтить в юбки, и часто это ему не удавалось.

В конце мая 1953 года меня решили уволить из армии, несмотря на отсутствие у меня баллов. Главным образом потому, что они не знали, что делать с девятнадцатилетним старшим сержантом. Я слонялся по больничной палате, ожидая, пока они примут решение, когда ко мне зашел Шиллер. Он приходил раз или два в неделю, обычно чтобы занять десять-двадцать штук до зарплаты. Он всегда был разорен.

— Ну, я это исправил, сынок. Утром в следующий понедельник ты пойдёшь на работу.

«Куда я иду на работу?»

«В ПИО. Ты мой новый гражданский помощник. Тридцать шесть пятьдесят в год. Как это?

«Паршиво».

Майора это не смутило. «Ну, поначалу это не так уж и жарко, но через несколько месяцев я, вероятно, смогу поднять тебе оценку на одну или две».

«Через несколько месяцев я вернусь в школу. Я тебе это говорил.

Шиллер сделал один из своих самых экспансивных жестов с помощью новой трости. Их у него было шесть, как позже рассказала мне его жена. «Ну, черт, Лу, возьми это на лето. Что еще тебе нужно сделать?»

«Что мне делать в ПИО?»

«Именно то, что я сказал. Ты будешь моим помощником.

"Что вы делаете?"

Шиллер оглядел палату, чтобы проверить, подслушивает ли кто-нибудь. Это не так. Они, как обычно, читали «Капитана Марвел». «Только между нами и воротами, не так уж и много, но я хорошо провожу время».

«Что мне делать?» Я сказал еще раз.

— Что ж, ты будешь сопровождать меня в назначенных мною обходах. Мы регистрируемся в офисе около девяти, уходим пить кофе в десять, затем обедаем в офицерском клубе в двенадцать и возвращаемся в офис в два. В два тридцать — в центр города, за газетами, а затем в отель «Гюнтер», чтобы выпить освежающую бутылку пива «Перл» и подвести итоги дня. Как это звучит?

— Утомительно, — сказал я.

«У нас есть служебная машина».

"Что еще?"

«Водитель ВАК».

— Ты ее трахаешь?

"Уже нет. Она вся твоя.

"Спасибо."

«Но теперь кусок сопротивления». Несмотря на Париж, майор не знал французского языка.

"Что?"

— Ты живешь с нами.

— С тобой и Руби?

— Я уже обсудил это с ней. Проживание и питание всего за семьдесят пять долларов в месяц, а выпивку вы приносите с собой. Или большую часть этого».

— Этот дом обойдется вам всего в восемьдесят пять.

«Домашняя кухня, Лу. Собственность Руби.

— Я подумаю об этом, — сказал я.

— Что еще тебе нужно сделать до сентября?

«Я знаю парня из Нью-Йорка. Мне следует пойти к нему.

«Увидимся в сентябре. И, кстати, есть еще одна привлекательность.

«Я уже не в восторге», — сказал я, перехватив у кого-то фразу. Но даже украденная строка была потрачена впустую на Шиллера.

«Еженедельный покер с начальством. Я не имею в виду капитанов, лейтенантов и подполковников. Настоящая латунь. Не кто иной, как птичий полковник.

"Кроме вас."

«Я занимаюсь связями с общественностью», — сказал Шиллер, как будто это преодолело все социальные барьеры. Я не знаю, может быть, так и есть.

«Я ЕМ», — сказал я. «Вы знаете, рядовой, люди, для которых Пентагон разрабатывает униформу с красивыми бедрами и тщательно суженными плечами, чтобы мы продолжали выглядеть нелепо».

«Начиная с пятницы в 15:00 вы станете гражданским лицом и в этом качестве превзойдете по званию любого солдата в армии», — сказал Шиллер, и его искренность была густой, как горячая выдумка. В этом-то и заключалась беда Шиллера. Он был слишком искренен во всем. Другая его беда заключалась в том, что он был заядлым игроком.

Через неделю я переехал к Шиллерам, и Руби предоставила мне комнату с юго-восточной стороны на втором этаже. Армия еще не успела кондиционировать свои почтовые здания, и я радовался ночному ветерку. В Сан-Антонио в мае жарко.

Мы с Руби достаточно хорошо поладили после того, как я дал понять, что не должен быть для нее основным источником информации о развратах ее мужа. Она была невысокой, стройной брюнеткой лет тридцати с небольшим, весьма привлекательной в каком-то эльфийском смысле, гораздо умнее своего мужа и прекрасно готовила. Я находил ее превосходной компанией, воображал, что она необыкновенна в постели, и думал, что Шиллер был дураком, гоняясь за своими кругленькими каблуками. Я провел немало летних ночей с Руби, пока она дежурила в ночном дежурстве странствующего майора. Мы сидели на крытой веранде, смотрели на светлячков и пили, пока я рассказывал ей истории о Шанхае. Ей нравились истории, но я никогда не развивался. вкус кока-колы и южного комфорта, и это было все, что пила Руби.

Каждый раз, когда Шиллер отклонялся от темы, около полуночи она наливала свой последний напиток и говорила мне: «Я собираюсь оставить этого гнилого сукиного сына утром», и примерно в это время Шиллер выезжал на подъездную дорогу с опущенным верхом на своем автомобиле 1949 года выпуска. Форд и история о невозможном злоключении, в которое поверит только ребенок. Иногда, если он достаточно выпил, он играл на пианино и пел песни тридцатых и сороковых годов, такие как «Deep Purple», «Я больше никогда не буду улыбаться», «Танцы в темноте» и «Вместе». » У него был природный слух, он знал все слова и играл на фортепиано, я полагаю, с энтузиазмом. Он пел Руби, отчасти для того, чтобы успокоить ее, а отчасти потому, что в тот момент она была единственной доступной женщиной. К часу дня они уже поднимались наверх, иногда ожесточенно споря, но к часу пятнадцати скрип пружин кровати то ли убаюкал меня, то ли не давал мне уснуть. Все зависело от этого. Руби так и не удосужился оставить его утром.

Я встретил полковника Элмора Гэя на четвертой еженедельной покерной сессии, которую я посетил, на этот раз в доме двухзвездочного генерала, которого я взял на прошлой неделе за 195 долларов. Они играли в банк-лимит и четыре рейза. Никаких диких карт. Чек и рейз были не только допустимы, но и ожидаемы. Время от времени дела становились непростыми, и Шиллер не раз выписывал чек. Обычно он прикрывал их, на следующее утро мчась в финансовую компанию, чтобы узнать, какую сумму они одолжат ему на его кабриолет «Форд». Когда «Форд» уже был в залоге, он взял у меня взаймы.

Полковник Гей играл в скучный и бесстрастный покер. Пятым человеком в игре был генерал-бак. Все они были хороши, но я обнаружил, что победить должен был полковник Гэй. Он был худой и высокий, с необычайно широкими плечами, веселым ртом и вопросительными темно-серыми глазами, из тех, которые всегда подсчитывают чек и считают сдачу. Это была его сделка, и он сдал пятикарточную ничью.

«Мне сказали, мистер Дай, что вы выросли в Шанхае».

— Верно, — сказал я, глядя на палубу. Это был один из многих вещей, которым меня научил Смоллдейн. «Неважно, что дело имеет сам епископ, малыш», — сказал он. «Следите за колодой, когда она сдана».

"Вы говорите по-китайски?"

"Немного."

Он перешел на китайский. «Тогда я очень надеюсь, что вы присоединитесь к нам, когда на следующей неделе будут разложены карты. Игра будет проходить у меня дома, и ваше присутствие будет почтить ее».

«Нельзя отказаться от столь любезного приглашения», — ответил я.

— Да, — сказал он по-английски, глядя на руку, которую сдал сам, — ты немного говоришь на этом языке.

«Давайте поиграем в карты», — сказал двухзвездный генерал, держа сигару. — Ты открываешь, Дай?

Я открыл десять долларов на три десятки. Все остались, а я заполнил пару пятерок. Я ставлю двадцать пять на однокарточный розыгрыш полковника Гэя. Он поднял мне двадцать пять, позвонил двухзвездный генерал. Он вытянул две карты. Я сложил карты, и полковник Гей посмотрел на меня и улыбнулся. — Четыре шестерки, — сказал он, опуская руку.

«Бьет королей», — проворчал генерал.

— Открывашки, Дай?

Я выложил три карты в центр стола. «Десятки», — сказал я.

«Многие люди остались бы при полном зале», - сказал полковник Гей.

«Многие люди не знают ничего лучшего», - сказал я и заслужил взгляд двухзвездочного генерала.

«Они также рассказали мне, — сказал полковник Гей, — что вы были самым молодым старшим сержантом в армии».

— Так я слышал.

«Почему вы не подали заявку на OCS?»

«Это то, что я ему сказал», — сказал Шиллер.