В тюрьме Бридж-Хаус было пятнадцать или шестнадцать камер, которые представляли собой сплошные стены без окон с трех сторон. В передней части камеры на расстоянии пары дюймов были установлены большие деревянные прутья диаметром около шести дюймов. Дверь была деревянная, толщиной не менее четырех дюймов, и каждый раз, когда ее открывали, раздавался сильный лязг и стук цепей и решеток. Звук преследовал меня долгие годы.

Туалетом служил деревянный ящик в углу. Всякий раз, когда женщины использовали его, мужчины отворачивались или смотрели в другую сторону. Ночью его опорожнили китайские пленные. Они часто выступали за эту привилегию, поскольку она, по крайней мере, позволяла им выйти из камеры.

Поскольку район Хункью в Шанхае находился под контролем японских военных с 1937 года, им не составило труда сохранить тюрьму Бридж-Хаус в секрете. Еще до Перл-Харбора я узнал, что его использовали для заключения в тюрьму тех китайцев, которые внезапно исчезли из Французской концессии или Международного урегулирования. Двое китайцев в нашей камере сказали Смоллдейну, что они находились там так долго, что забыли, в чем их первоначально обвиняли.

Смоллдейн был единственным иностранцем, которого, насколько я знаю, японцы смогли победить, хотя охранники регулярно били китайцев, часто досками размером один на четыре дюйма, которые они любили ломать о головы китайцев. Любая китайская голова. Кажется, это был любимый вид упражнений. В течение первого месяца с нами обращались довольно небрежно, за исключением Смоллдейна, а потом, очевидно, слухи дошли до нас, и японцы стали жесткими. В камерах Бридж-Хауса не было абсолютно никакой жары, и единственное, что нам согревало, — это то, что мы прижимались друг к другу под тонкими, кишащими вшами одеялами. Смоллдейн научил меня убивать вшей, разламывая их между ногтями. Вы не могли просто раздавить их до смерти. Японские охранники смеялись над вшами. Когда они не смеялись над этим, они хихикали над китайским пленным, которому один из них проткнул штыком правую ногу. В ране развилась гангрена, и китаец много стонал и кричал, прежде чем умереть.

Новые репрессии постановили, что заключенные не могли разговаривать друг с другом, чего японцы не соблюдали слишком строго, за исключением тех случаев, когда им нечего было делать. Но поскольку каждый день в камеры набивалось все больше заключенных, нас заставляли сидеть рядами. Это облегчило им подсчет поголовья каждые четыре часа. Мы сидели, подтянув колени к груди, опустив головы и повернувшись лицом в сторону Токио и, я полагаю, Хирохито. В качестве наказания нас заставили сидеть по-японски, что меня не слишком беспокоило, но мешало циркуляции пожилых заключенных. После шести или семи часов занятий некоторые не могли ходить несколько дней.

Каждого заключенного обыскивали примерно каждые два дня. Все, кроме меня. Для охранники почему-то не думали, что ребенок что-то скроет. И только когда мы провели в тюрьме месяц, я рассказал Смоллдейну о поясе с деньгами.

"У тебя есть что?" — сказал он, и, должно быть, сказал это недоверчивым шепотом, хотя я уже этого не помню.

«Мой денежный пояс».

"Сколько?" он сказал.

«Сколько сейчас стоит британский фунт?» - сказал гнилой менял.

«Черт возьми, я не знаю, пусть будет пять долларов за фунт».

«Тогда у меня есть двести семьдесят пять долларов США»

— Господи, — пробормотал Смоллдейн, а затем принял полуудобную позу, чтобы подумать о том, как использовать непредвиденную удачу.

На Рождество 1941 года Танте Катерина прислала нам корзину с едой, в которой были три жареных цыпленка, сигареты, бренди, консервы, в том числе сливовый пудинг, который она где-то разыскала, конфеты, орехи и около четырех дюжин изысканных сэндвичей с паштетом. Фуа-гра. Один из японских охранников стучал в маленькое отверстие двери камеры и кричал, призывая смарданина. Когда смарданец подошел к двери, охранник показал каждый предмет в корзине. Потом он оторвал куриную ножку и шумно ее жевал. Затем он попробовал конфеты. Ему это тоже понравилось. Наконец он откусил один из бутербродов, паштет ему не понравился, и он его выплюнул. — Вот, — сказал он и сунул сэндвичи Смоллдейну, и тот принес их обратно в наш ряд.

Смоллдейну было не столько интересно есть сэндвичи, сколько проверять их начинку. На десятом, который он открыл, он нашел то, что искал, записку от Танте Катерины.

— Что ж, похоже, у нас всё-таки рождественский ужин, Люцифер. Я покачал головой и сделал неопределенный жест, охватывающий всю камеру. К тому времени мы все были неопрятными, грязными, замерзшими и невероятно голодными. Большинство заключенных сидели или стояли на коленях, закутавшись в свои грязные одеяла, уставившись запавшими глазами на кучу сэндвичей. Хуже всех были китайские пленные, потому что они ни на минуту не верили что они разделят нашу удачу. Они посмотрели, затем отвернулись, а потом снова оглянулись. Они не могли помочь себе.

— Ох, дерьмо, — сказал Смоллдейн. Он взял четыре сэндвича и отдал мне остальные. «Вот, Крошка Тим, это твой последний шанс сыграть Скруджа».

«Кто они?» Я сказал.

— Иди, раздай сэндвичи, и я тебе расскажу.

Я ползал по грязному полу, раздавая милые маленькие бутерброды с паштетом из фуа-гра, с которых была тщательно срезана корочка. Некоторые сказали спасибо. Другие сказали: «Счастливого Рождества» или «Да благословит вас Бог». А третьи просто молча выхватывали еду из моей руки и запихивали себе в рот.

— Что говорится в записке от Танте Катерины? — спросил я Смоллдейна, когда дополз обратно до нашего ряда.

«Прочитайте сами. Но, черт возьми, ты не умеешь читать. Она говорит, что в Штаты отправляется корабль с иностранными гражданами, которых собираются обменять на японских граждан. Ты понял?"

Я кивнул.

«Она пытается пробраться к нам на лодку. Она пошла в посольство Швейцарии, к Ву, ко всем, о ком только могла подумать. Это стоило ей пакета. Она, конечно, упомянула сумму.

Я снова кивнул. "Конечно. Сколько?"

«На данный момент шесть тысяч американцев».

Меня впечатлила не столько сумма, сколько готовность Танте Катерины расстаться с долларом, который не гарантировал ей быстрого возврата в размере по крайней мере восьми процентов, начисляемых каждые полгода. Я начал плакать. Это был первый раз, когда я плакал с тех пор, как оказался в тюрьме.

— Что с тобой, черт возьми, не так? Смолдэйн сказал.

— Я хочу домой, — сказал я.

— Твой дом теперь в Штатах, малыш.

«Я там никого не знаю, — сказал я между рыданиями, — я хочу домой, в номер двадцать семь и на Танте Катерину».

Смоллдейн вздохнул и похлопал меня по плечу. — Ты больше не можешь.

"Почему?"

«Они закрыли его сегодня. Так говорит Кейт. Бордель больше не твой дом».

Когда тебе восемь лет и ты в тюрьме, и кто-то говорит тебе, что единственного дома, который ты когда-либо помнил, больше не существует, это сильно бьет. Кажется, на несколько мгновений я впал в шок, а затем перестал плакать и начал рыдать — серьезно. Смоллдейн продолжал похлопывать меня по плечу, немного смущаясь. Он извиняюще кивнул остальным заключенным, некоторые из которых кивнули в ответ, некоторые сочувственно, некоторые тупо. Но никто не жаловался. Наконец Смоллдейну надоела моя эмоциональная демонстрация, он наклонился и, говоря по-кантонски, прошептал мне на ухо: «Если ты не замолчишь, моя трусливая маленькая черепаха, я продам тебя на ночь толстому японскому охраннику. Он предложил более чем справедливую цену».

Я замолчал.

— Так лучше, — сказал Смоллдейн. «Теперь о вашем образовании. Сначала алфавит».

Мне потребовался час, чтобы запомнить алфавит наизусть, и еще час, чтобы научиться рисовать Уильяма Смоллдейна пальцем на грязи и грязи на полу. Я не знал, что это за буква, но через час я смог нарисовать ее довольно хорошо.

«Это мое новое имя?»

— Вот и все, — сказал Смоллдейн.

«Пожалуйста, Горман, не могли бы вы научить меня чему-нибудь еще?»

"Что?"

«Не могли бы вы научить меня рисовать Люцифера Кларенса Дая?»

Он улыбнулся мне, грустной улыбкой, подумал я, затем кивнул и сказал: «Конечно, малыш. Возможно, на днях оно вам снова понадобится.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 14

Они не теряли времени зря. В моей комнате в отеле «Сикамор» (самый старый и лучший в Суонкертоне) зазвонил телефон, прежде чем коридорный успел показать мне, как работает цветной телевизор. Я дал ему доллар, улыбнулся, кивнул на прощание, взял зеленый инструмент и поздоровался.

"Мистер. Краситель?" Это был женский голос.

"Да."

«Вы бы поддержали мистера Рэмси Линча?»

Я сказал ей «да», и тогда Линч заговорил, его голос был таким же мягким и маслянистым, как и у его брата, но более глубоким, более уверенным и с гораздо меньшей сварливостью в тоне. Это был хороший голос для лжеца, и я автоматически предположил, что он один из лучших.

«Добро пожаловать в Суонкертон, мистер Дай», — сказал Линч.

"Спасибо."

«Я понимаю, что ты мужчина».

"От кого?"

«Отсюда и оттуда».

— Вот где, а не кто.

«Ну, брат Джеральд упомянул мне о тебе».

— Я думал, что он мог бы.

«Он прислал все, что мог».

«Его лучшее что?»

Линч усмехнулся. Это был богатый, теплый и приятный звук, какой издают толстые мужчины, когда уже не против того, чтобы быть толстыми. «С уважением, конечно», — сказал он. «Джерри упомянул, что очень рекомендовал вас».

— Так я слышал.

«Удивлен?»

«Наверное, не так много, как следовало бы, но Джеральд всегда был полон сюрпризов».

Линч снова счастливо усмехнулся. «Даже в детстве. Никогда не знал, что он сделает дальше. Но настоящая причина, по которой я позвонил, заключается в том, что сегодня днем у нас будет небольшая политическая встреча, и я подумал, что вы, возможно, захотите принять участие».

«Какая политика?»

«Гражданская политика, мистер Дай. Кажется, в ближайшие пару месяцев могут возникнуть какие-то хлопоты, поэтому мы решили сформулировать некоторые основные правила».

«Ваша территория и ваши правила», — сказал я.

Линчу это тоже показалось забавным, но не так сильно, как раньше, и его смешок сократился до трех или четырех резких и глубоких лаев.

— Ну, что ты скажешь?

"Все в порядке. Сколько времени?"

«Примерно через час. Около пяти.

"Где?" Я сказал.

— Моё место, но не беспокойся об этом. Мы пришлем за вами кого-нибудь. Комната восемь-девятнадцать, не так ли?

Я посмотрел на телефон, чтобы убедиться. — Восемь девятнадцать, — сказал я.

«С нетерпением ждем», — сказал Линч, прежде чем попрощаться, и мы повесили трубку.

Я постоял у телефона несколько минут, затем снял трубку и спросил у оператора Виктора Оркатта. Кэрол Тэкерти ответила в номере, который бог знает почему назвали номером Эдди Рикенбакера. Возможно, он когда-то ночевал там, когда его еще называли номером Теодора Бильбо.

— С твоей комнатой все в порядке? – сказал Оркатт, когда вышел на поле.

"Все в порядке. Только что позвонил главный противник.

«Линч». Он не задал этого вопроса. Он просто сказал «Линч», чтобы подтвердить факт и дать своему разуму время попрыгать и разобраться во всех последствиях.

«Он хочет встретиться со мной сегодня в пять часов дня. Или, может быть, здесь это называют вечером.

— Вечер, — сказал Оркатт.

"Я согласился."

"Хороший."

«Он сказал, что хочет изложить некоторые основные правила».

«Таких нет», — сказал Оркатт.

"Я знаю. Вероятно, это просто сеанс взаимной оценки. Он сказал, что там будут еще несколько человек».

"Что еще?"

«Я думаю, Джеральд Викер хочет, чтобы его брат уладил за него обиду, а брат хочет выяснить, какие проблемы это может принести».

— Это один из них, — сказал Оркатт. «Во-вторых, он может попытаться подкупить тебя. Сколько это займет?»

«Вы забываете о моей преданности старой фирме».

«Ты снова дразнишь . Мне это нравится. Мы подождем, пока ты вернешься, а потом поужинаем все вместе в одном просто чудесном месте, которое я знаю.

«Я позвоню, когда смогу», — сказал я и повесил трубку, размышляя о том, что мне придется посмотреть совершенно чудесные места Оркатта. Хотя мои вкусовые рецепторы наслаждались богатой едой, желудок все еще ожидал вкусной рыбы и липкого риса. Когда он не получил ожидаемого, он восстал, как это произошло дважды прошлой ночью в Сан-Франциско.

Восемь девятнадцать в отеле «Сикамор» был угловой номер с видом на Марсельский бульвар и Сноу-стрит, причем последняя была главной улицей центра города, названной, как я предполагал, в честь кого-то по имени Сноу, а не из-за погоды. Я прикинул, что отелю было не менее шестидесяти или семидесяти лет, и он был построен в отдаленном европейском стиле, так что полы образовывали высокий полый квадрат. Коридоры на каждом этаже огибали пустую площадь, и ничто не удерживало пьяных от падения в вестибюль, кроме железных перил на уровне пояса. Потолок гостиницы на девятом этаже над вестибюлем был покрыт матовым покрытием. стекло, которое днем наполняло интерьер мягким фильтрованным светом, благодаря которому обилие горшечных растений выглядело еще зеленее, чем было на самом деле.

Это был хорошо спроектированный отель с комфортабельно обставленными просторными номерами, высокие потолки которых украшали вентиляторы, дополнявшие центральное кондиционирование. Если только вы не были хорошо укутаны, когда они оба рвались на полную мощность, шансы заразиться пневмонией должны были быть превосходными. Ванна в 819 была достаточно большой, чтобы поместиться в одноместный номер в обычном мотеле, ее сантехника была довольно новой и даже включала биде. Кто-то потратил много денег и подумал о гериатрической помощи «Сикаморе».

Я повесил костюмы и пальто, которые предоставил Карминглер, сожалея, что мне придется покупать новую одежду, соответствующую температуре. Я расстегнула жилетку моего костюма, синюю, в бледно-серую полоску, и повесила ее в шкаф.