«Это то, что я слышу».

"О, да. Мой разговор с мистером Виккером сегодня утром. Он ваш доверенный коллега, не так ли?

"Да."

"Я понимаю."

«Хорошо, мистер Пай, где и когда вы хотите встретиться?»

Он предложил номер на Аппер-Ласкар или Кэт-стрит. Мы уже дважды встречались там в магазине безделушек, набитом резьбой, лакированной посудой, керамикой сомнительного качества, очень плохими копиями китайских мустангов в стиле Мин, гонгами разных размеров и неизбежными свитками. Старик, владевший этим местом, запирал двери и уходил всякий раз, когда мы появлялись. Его час отсутствия стоил еще 100 гонконгских долларов.

"Что-нибудь еще?" Я сказал.

«Только одно, мистер Дай. Я настоятельно рекомендую вам прийти одному».

«Отлично», — сказал я.

Я повесил трубку и посмотрел на Викера. — Он предлагает мне прийти одному, — сказал я.

Викер слегка улыбнулся, но не очень сильно. — Тогда мне лучше пойти с тобой.

— Может быть, тебе лучше.

— Как он тебе показался? он сказал.

— Именно так, как вы его описали: в отчаянии и панике.

Мы прибыли в магазин незадолго до десяти — времени, оговоренного для встречи. Я заплатил старику его 100 долларов, и он ушел, оставив дверь незапертой, пообещав, что я закрою ее после прибытия Пая.

«Если он пугливый, возможно, мне лучше сесть сзади», — сказал Викер.

Там была задняя комната, маленькая и душная, которую старик использовал, чтобы время от времени вздремнуть. В нем был шестидюймовый глазок, прикрытый хрупкой прозрачной перегородкой из расколотого бамбука.

Я стоял возле стола шестисотлетней давности, который владелец магазина использовал вместо письменного стола, и смотрел на Кэт-стрит, которая, как обычно, была переполнена. Я принюхался и подумал, что чувствую запах опиума, но, возможно, это было мое воображение, хотя на Кэт-стрит это не обязательно было правдой. Я видел, как Пай Чун-лян пробирался сквозь толпу. На нем был белый льняной костюм, а под мышкой он держал пластиковый портфель. Он остановился у дверей цеха, внимательно огляделся в обе стороны, а затем проскользнул в поисках всего мира, как будто только что сбежал с еженедельной заработной платой фабрики. Он не был рожден для бизнеса.

"Мистер. Краска, — сказал он. — У тебя хорошее здоровье?

"Отличный."

— Очень любезно с вашей стороны встретиться в такой короткий срок.

«Время наиболее ценно для тех, у кого внезапно его не хватает», — сказал я, придумывая все это по ходу дела.

Он кивнул, застенчиво огляделся, а затем начал что-то говорить, вероятно, о деньгах. Прежде чем ему пришлось опозориться, я вручил ему конверт. Он даже не заглянул внутрь, а быстро сунул его в портфель, что, как мне показалось, демонстрировало приятную степень взаимного доверия.

«У меня есть информация весьма деликатного характера», — сказал он. — Я едва знаю, как начать…

На самом деле у него никогда не было такого шанса. Дверь, которую я забыл запереть, распахнулась, и в комнате внезапно появились два коренастых китайца. Они что-то бормотали, но я не расслышал. Я уверен, что Пай Чун-лян никогда по-настоящему не слышал, что это было, потому что Викер выстрелил ему прямо в портфель, который он прижимал к груди. Два коренастых типа посмотрели на меня, увидели, что у меня нет пистолета, а затем на Пая, который теперь растянулся на полу, его портфель все еще плотно прижимался к груди. Оба они производили короткоствольные револьверы. Один из них помахал мне пистолетом, толкнул Пая ногой и сказал своему партнеру: «Готово». Партнер кивнул, наклонился и взял портфель. Никто из них, похоже, не особо заботился о том, кто застрелил Пая, пока он был мертв. Они отступили к двери и исчезли в толпе.

Я наклонился над Паем. Он был не совсем мертв. Он открыл глаза и один раз кашлянул. Казалось, ему было ужасно больно это делать. Затем он сказал слабым голосом: Дай, они не могли знать… Боюсь, ваш мистер Викер… Он так и не закончил то, что, по его мнению, Викер мог сказать или сделать. Вместо этого он закашлялся и умер.

Когда я встал, в комнату вошел Викер. Я посмотрел на него. Он слегка кивал с тем самодовольством, которое делал, когда все шло так, как он предсказывал. «Подстава», — сказал он. — Точно так же, как я…

— Вам не обязательно было стрелять в него, — сказал я.

«Господи, он тебя подставил. Он собирался тебя потрогать. Если бы я не застрелил его, ты бы уже направлялся в Кантон.

«Они не преследовали меня».

— Не после того, как он был мертв, они не умерли. Не после того, как он не смог тебя уловить.

Это была плохая ложь, но Викер был великолепен. Его темно-карие глаза не мерцали, а голос излучал маслянистые капли искренности. «Боже мой, Дай, даже ребенок мог видеть, что он задумал».

«Вы не слышали, что он сказал. Непосредственно перед его смертью.

"Что?"

«Он сказал три вещи». Я решил сам немного соврать. «Во-первых, он сказал, что ты продался. Во-вторых, он сказал, что вы проинформировали оппозицию о встрече. И в-третьих, он сказал, что ты закончил. Я согласен с ним во всем».

— Ты веришь ему? - сказал он тем же обиженным тоном, который он бы использовал, если бы я не согласился с его любимым утверждением, что Марчиано мог победить Клея в трех раундах.

«Он умирал», — сказал я. «Почему он должен лгать?»

— Ты не такой уж наивный.

"Может быть, я. Но потом он сказал еще кое-что, — сказал я, весьма довольный своим умением лгать.

"Что?"

«Он сказал, что ты допустил ошибку. Я с ним согласен."

Викера это тоже не беспокоило. Это лишь заставило его поднять бровь. Его левый. «Какая ошибка?»

На самом деле Викер допустил ряд ошибок, и с некоторыми из них он не мог справиться, например, с тем, что он мне не очень нравился. Но были и другие. Одним из них был звонок, который он сделал из своего офиса незадолго до того, как мы отправились на встречу с Паем. После этого появились два коренастых китайца. Это можно было бы назвать случайной ошибкой. Затем он обвинил Пая в попытке связать меня с китайскими коммунистами, которые уже знали обо мне все, что им нужно было знать. Это можно было назвать только глупой ошибкой, совершенно не похожей на Викера. Почти последней была ошибка Викера, когда он застрелил Пая, прежде чем китайцы успели сказать мне, что у него на уме. Полагаю, это можно назвать досадной ошибкой. Но я не собирался сейчас рассказывать ему обо всех — только о последней и худшей ошибке, которую он совершил.

— Пай сказал, что ты застрелил не того человека, Джеральд, — сказал я. «Это была твоя большая ошибка. Вместо этого тебе следовало застрелить меня.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 13

Я научился читать алфавит и писать имя в апартаментах Bridge House, которые японцы превратили в тюрьму. Алфавит был обычный, но меня звали новым: Уильям Смоллдейн, первенец известного американского корреспондента Гормана Смоллдейна.

Японцы, арестовавшие нас 8 декабря, заставили Смоллдейна проехать на «Крайслере» Танте Кэтрин через мост Сычуань-Роуд и въехать в комплекс Бридж-Хаус, который находился примерно в двух кварталах от центрального почтового отделения в районе Хонкью. Во время поездки Смоллдейну удалось подсунуть мне свой рассказ в две тысячи слов, который так и не был опубликован. Я уронил его на половицы и пнул обратно под переднее сиденье. Должно быть, они никогда его не нашли. Если бы они это сделали, Смоллдейна, вероятно, казнили бы либо как первоклассного шпиона, либо как мелкого пророка.

В то утро в Бридж-Хаусе собралась толпа иностранцев, некоторые из них полуодетые, все немного растерянные. Они продолжали говорить о Перл-Харборе, но для меня это ничего не значило. Меня больше интересовало наблюдать, как они выкладывают карманы на стол, за которым сидели два японских офицера, капитан и майор.

— Пойми это прямо, Люцифер, — прошептал мне Смоллдейн. "Вы теперь Уильям Смоллдейн. Мой единственный сын. Ты понял? Уильям Смоллдейн.

— Уильям Смоллдейн, — сказал я, немного наслаждаясь звуком этой фразы. Даже тогда меня не особо заботил Люцифер. Когда мы добрались до майора и капитана, они заставили Смоллдейна вывернуть карманы. Они положили вещи в коричневый конверт, а затем потребовали снять ремень.

— Ребенок, — сказал капитан. "Твой сын?"

— Да, — сказал Смоллдейн.

«Он должен опустошить свои карманы».

У меня была довольно хорошая коллекция. Полупаковки Lucky Strikes; складной нож с семидюймовым лезвием; пустая катушка; четыре грязные картинки; кусочек засахаренного имбиря, очищенный от ворса; цепочка к пробке ванны; коробка восковых спичек; пенни США с головой индейца, датированный 1902 годом; фиолетовый карандаш Crayola; и карманные часы «Три поросенка и большой злой волк», которые не ходили.

Японский капитан перечислил все, даже имбирь, а затем запечатал его в официальный конверт, кроме грязных фотографий. Он посмеялся над ними, два оставил себе, а два других отдал майору.

В Шанхае было холодно, и на мне были мои заветные вельветовые трусы и толстые шерстяные носки; коричневые туфли с высоким голенищем; фланелевая рубашка; шерстяной свитер; клетчатое шерстяное пальто лесоруба; вязаная красная шапочка; и длинное нижнее белье. Под всем этим я носил пояс для денег ручной работы, который я кропотливо вылепил из старой наволочки. В нем содержалось около 1000 долларов США в американской и британской валюте. Деньги были доходом от моих пьяных катаний, и я всегда носил их, даже в постели.

Японские офицеры предъявили еще один бланк и начали задавать Смоллдейну вопросы о том, где мы родились, национальности, род занятий, возраст и срок проживания в Шанхае. Смоллдейн ответил на все вопросы и даже добровольно предоставил информацию о своей предполагаемой бывшей жене и моей новой матери, которая умерла во время, как он утверждал, ужасной эпидемии холеры в Сан-Франциско в 1934 году. Похоже, они ему поверили.

Закончив задавать вопросы, они заставили Смоллдейна подписать форму. Потом они протянули мне ручку, но Смоллдейн отобрал ее у меня, грустно покачал головой в сторону японских офицеров и постучал себя по лбу универсальным жестом, означающим «не совсем умно». Японец кивнул, почти сочувственно, как мне показалось, и позволил Смоллдейну подписать за меня форму. Однако они настояли на снятии отпечатков пальцев у нас обоих.

Нас передали паре японских охранников, которые провели нас через дверь, ведущую на первый этаж бывших апартаментов Bridge House. Первый этаж изначально предназначался для размещения небольших магазинов, но был превращен в камеры, чьи толстые двери были заперты на цепи, замки и решетки. Охранники направили нас к японскому сержанту, который, судя по всему, был главным тюремщиком. Он сидел за простым деревянным столом. На стене позади него висели списки, как я предполагал, имен, написанные на китайском и нескольких других языках, или так мне позже рассказал Смоллдейн.

«Ей-богу, — сказал он мне, — они планировали это уже несколько месяцев. Все это время я копал, и никто даже не почувствовал запаха этого места». Он всегда был репортером. Тюремщик сказал ему заткнуться.

В Бридж-Хаусе было холодно, и свет был тусклым. Тюремщик внимательно посмотрел на нас, а затем выбрал несколько ключей из связки, которая весила, должно быть, шесть фунтов. Он жестом приказал охранникам следовать за ним, и они повели нас по коридору к одной из камер. Тюремщик повернул ключи в двух замках, отодвинул засов, расстегнул несколько цепей и пригласил нас войти. Затем он захлопнул за нами дверь. Мы были не одни. В камере длиной восемнадцать футов и шириной двенадцать футов находилось еще почти три дюжины человек. Смоллдейн схватил меня за руку, и нам удалось найти место достаточно близко к стене, чтобы можно было прислониться к ней.

Я пересчитал людей в комнате. Их было тридцать три, в том числе одиннадцать женщин. Это была космополитическая компания: англичане, американцы, китайцы, один кореец, четверо канадцев и рыжеволосый мужчина, который утверждал, что является гражданином Мексики, но, вспомнив увещевания Танте Катерины, я ему не поверил. Японцы тоже этого не сделали.

«Кто-нибудь, пожалуйста, расскажет мне, что, черт возьми, произошло в Перл-Харборе?» Смолдэйн сказал.

Ему рассказали те, кто слушал радио тем утром 8 декабря 1941 года в Шанхае. Это было 7 декабря в Перл-Харборе из-за международной линии дат. Другие слышали, что японцы высадились на восточном побережье Малайи, что одновременно огорчило и воодушевило Смоллдейна. «Ей-богу, — сказал он, — если бы я подал заявку на прошлой неделе, сегодня у меня было бы пятнадцать предложений о работе, и я мог бы назвать цену».

«Разве не было бы огромной проблемой сообщить о войне из тюрьмы?» Я сказал на своем самом логичном французском языке.

— Почему бы тебе не вздремнуть? Смолдэйн сказал. "Длинный."

Еду приносили дважды в день, просовывая через двенадцатидюймовое отверстие в двери камеры. Первым приемом пищи была миска риса с головками трех сушеных сельдей. Было тепло. Второй прием пищи был таким же, за исключением того, что он был холодным. Третьего приема пищи не было. Поскольку меня воспитывали на гораздо более вкусной пище, я отказался есть в первый день. Смоллдейн пожал плечами, потянулся к моей миске и отполировал ее, рыбьи головы и все такое. На второй день и далее я ел все съедобное и кое-что несъедобное.

Японцы начали приезжать за Смоллдейном после того, как мы пробыли в Бридж-Хаусе неделю. Его увели, а когда он вернулся, то пришел с синяками, один раз с синяком под глазом, а один раз с отсутствующим зубом. Нижний с левой стороны.

«Они думают, что я чертов Алый Пимпернель из Шанхая», — сказал он мне, и когда я сказал, что не знаю, кто такой Алый Пимпернель, он провел следующие три или четыре дня, декламируя историю и улучшая ее диалоги. Остальные заключенные внимательно слушали. Им больше нечего было делать.