Смоллдейн остановился передо мной, ростом в шесть футов и три дюйма. Он склонил свою белокурую голову набок и внимательно изучил меня. Затем он перевел его на другую сторону и еще немного изучил меня. После этого он покачал головой с легким недоверием и обошел меня, чтобы посмотреть, стал ли вид сзади лучше. Передо мной однажды более того, он наклонился в поясе, пока его лицо не оказалось на расстоянии не более шести дюймов от моего, и я почувствовал запах виски. Это был Скотч. — И кем, черт возьми, ты должен быть, маленький человек? он сказал.

— Скромный встречающий клиентов, милость, — прошепелявил я сквозь зубы, отступил на шаг и поклонился. Затем я начал шепелявую английскую версию официального приветствия с австралийским акцентом со всеми его поклонами, жестами и косыми взглядами.

Смоллдейн стоял, слушая все это и покачивая головой из стороны в сторону. Когда я закончил, он снова наклонился и сказал: «Знаешь, кем я тебя считаю? Я думаю, что ты баба с щербатыми зубами, вот что.

Я в полной мере одарил его своей черно-белой улыбкой, снова поклонился и сказал по-кантонски: «А твоя мать, пьяная свинья, была древней черепахой, которая спаривалась с бегущей собакой». Я где-то подобрал его.

Все еще наклонившись, Смоллдейн улыбнулся и кивнул головой, как будто в полном согласии. Затем он выпрямился, уперся руками в бедра и тихо сказал: — Ты должен охранять свой покрытый навозом язык, мой маленький сутенер, от ядовитых жаб, или я вырву его изо рта и засуну тебе в прямую кишку, где он может развеваться на ветру вашего собственного ветра». Его кантонский диалект был так же хорош, как и мой, его образы были более яркими.

Он меня не напугал. Меня тогда ничего не пугало, наверное, потому, что я был насквозь испорчен. Но Смоллдейн действительно впечатлил меня своими размерами и блестящим владением грязными оскорблениями. Я снова поклонился, совсем низко, и сделал широкий жест в сторону двери. — Сюда, моя светлость, если позволите.

«Вот, сынок», — сказал он и бросил мне американские полдоллара.

«Тысяча благодарностей, добрый сэр», — сказал я, еще одна архаичная фраза, которой меня кто-то научил, но которая — из-за отсутствия зубов — вышла без всех сибилянтов.

Смоллдейн вошел в дверь, и я последовал за ним, отчасти потому, что мне было любопытно, отчасти потому, что дела были вялыми, но главным образом потому, что мне хотелось чашку горячего какао, которую Йен Чи, ама Танте Катерины , готовила для меня каждый вечер.

Я был сразу за Смоллдейном, когда хозяйка дома вошла в большой вестибюль. Она резко остановилась, ее глаза расширились, и ее рука потянулась к горлу - драматическая уловка, которую она довольно успешно скопировала либо у Нормы Ширер, либо у Кей Фрэнсис. Я достаточно часто наблюдал, как она практикует это перед зеркалом на туалетном столике. Но теперь, впервые в жизни, она отказалась от своей позы и побежала, протянув руки к Смоллдейну, с криком: «Горми!» во весь голос. Он заключил ее в объятия и долго целовал, а я наблюдал за этим с клиническим интересом. В том, что ты вырос в публичном доме, есть одна особенность: проявления привязанности и эмоций никогда не смутят тебя.

Там было несколько полупредложений и неразборчивых фраз, таких как «ты обещал», «я не мог уйти», «более двух лет без», «долгое время», «так хорошо» и все остальное. о том, что говорят два любящих друг друга человека после долгой разлуки. Я стоял там, вероятно, слегка ухмыляясь, смотрел и слушал.

Танте Катерина заметила меня и поманила меня. «Люцифер, дорогой, приди. Я хочу, чтобы вы познакомились с моим очень хорошим и старым другом, мистером Горманом Смоллдейном, известным американским радиокорреспондентом. Горман, это мой подопечный Люцифер Дай. Должно быть, она где-то искала слово «вард», потому что я впервые слышал, как она его использовала.

"Мистер. Смоллдейн, — сказал я, натянуто поклонившись, скорее в европейской, чем в китайской манере. Это внесла одна из девушек из Берлина. Ее звали Усе.

«Он невыносимый маленький придурок, не так ли?» - сказал Смоллдейн. «Кто, черт возьми, позволяет ему так себя красить?»

«Я думаю, это sehr aufgeweckt», — сказала она, потому что никто в Шанхае тогда не особо употреблял слово «милый».

— Похоже, ты готовишь его к работе в доме Сэмми Чинга на набережной — если япошки его еще не закрыли. Моряки любят таких маленьких приманок, как он.

— Что ж, вы ошибаетесь, мистер Горман, знаменитый Смолдэйн, — сказала Танте Катерина. «Он всего лишь маленький мальчик и каждый день ходит в школу. В течение трех часов."

"Где?"

"Здесь. Мы учим его здесь».

Смоллдейн ухмыльнулся и покачал головой. «Держу пари, что он многому при этом научится. И все это полезно».

Разговор показался мне увлекательным, вероятно, потому, что они говорили обо мне.

«Он может выполнить умножение через двенадцать», — сказала Танте Катерина, ее английский стал ухудшаться, а ее гнев возрастал. «Хочешь его услышать? Сколько будет двенадцать раз одиннадцать, Люцифер?

— Сто тридцать два, — сказал невыносимый маленький придурок.

"Там!" - сказала она торжествующе. "Видеть. Могу поспорить, что ты не сможешь сделать это, когда тебе шесть лет.

«Я не могу сделать это сейчас», сказал Смоллдейн. «Мне никогда не удавалось преодолеть одиннадцать лет».

«Он также говорит на шести языках. Может быть, даже семь. На скольких языках вы могли бы говорить, когда были в его возрасте, мистер Всезнайка?

— Это всезнайка, — сказал Смоллдейн, — и я едва мог говорить по-английски, но, по крайней мере, я избегал маминых румян и пудры и носил брюки, ради бога, а не ее халат.

— Теперь тебе не нравится его одежда, — сказала она, повысив голос. «Теперь ты высмеиваешь его одежду. Знаешь, сколько стоит это платье? Знаешь, сколько я за это заплатил? Я заплатил за него пятнадцать американских долларов, вот сколько.

«Он все еще выглядит глупо».

«Это еще не все, что у него есть. У него есть еще четыре, такие же дорогие. А еще у него есть прекрасная американская одежда от известного дома моды.

— Сирс, Робак?

«Бастер Браун, вот кто», — сказала она.

— Господи, — сказал Смоллдейн. "С меня хватит. Послушай, Кэти, я пришел сюда не для того, чтобы спорить о каком-то австралийском ребенке, которого ты взяла на воспитание. Это было больше, чем…

«Я не австралиец, сэр, — сказал я, — я американец», доказывая тем самым, что в лучших из нас есть немного шовинизма.

— Ты не усвоил этот акцент в Питтсбурге, малыш.

Я стоял прямо, как отвес, зажмурил глаза и декламировал: «Мне шесть лет, меня зовут Люцифер Кларенс Дай, я родился 5 декабря 1933 года в Монкрифе, штат Монтана, Соединенные Штаты Америки, и моего отца звали доктор Кларенс Дай, и я живу в доме номер двадцать- Семь."

— Хорошо, Люцифер, — прервал его Смоллдейн. "Это нормально. Я верю тебе. Расслабляться." Он опустился на колени так, что его голова оказалась на одном уровне с моей, и я снова почувствовал запах виски. «Слушай, завтра я скажу тебе, что мы будем делать. Ты будешь прогуливать…

«Что такое хуки?» Я сказал.

«Ты пропустишь школу, и мы сходим и купим тебе американскую одежду и, возможно, поднимем несколько в Шанхайском клубе». Он посмотрел на Танте Катерину. — Знаете, рядом с Американской школой во Французской концессии еще работает ателье старого Чи Фо?

Танте Катерина пожала плечами, показывая свое безразличие. «Американская школа закрылась два года назад, но я предполагаю, что Чи Фо все еще занимается бизнесом».

— Не возражаешь, если я заберу ребенка?

«Почему я должен возражать? Я всего лишь бедная русская, сосланная из своей страны в эту раздираемую войной землю, лишенная друзей и одинокая, которая пытается дать достойный дом этой бедной…

Она собиралась в форсажную камеру, когда Смоллдейн подстрелил ее. «Я не хочу его усыновлять, черт возьми, Кейт, я просто хочу купить ему пару вельветовых трусиков, чтобы он мог слышать их скрип при ходьбе. Это его право по рождению. Я не получал ни одного, пока мне не исполнилось одиннадцать, а до этого мне приходилось носить короткие штаны. Бог знает, что это сделало со мной психологически. Я не уверен, но, возможно, уже слишком поздно».

— Что значит слишком поздно? она сказала.

«Для ребенка. И все же, — задумчиво добавил он, — возможно, он прекрасно справился бы в роли имитатора женщины.

"Взять его!" - кричала она. «Купите ему все, что захотите! Купите ему... весь Бунд!

— Как насчет этого, Люцифер? — сказал Смоллдейн, все еще стоя на коленях передо мной. «Хочешь трусики? Вельветовый?

Я поклонился на китайский манер, а затем подарил ему свою самую лучшую улыбку американского мальчика с щербатыми зубами. — Очень, сэр.

— Хорошо, — сказал он, вставая. Он повернулся к Танте Катерине. «Он сейчас ложится спать или ты работаешь с ним в ночную смену?»

— Будь ты проклят, Горман… — начала она, но он ударил ее ладонью по спине и засмеялся. Это до сих пор самый заразительный смех, который я когда-либо слышал. Потом она засмеялась, он взял ее за руку, и они почти помчались наверх. Никто из них не пожелал мне спокойной ночи. Йен Чи принес мне какао, и я выпил его там, в зале для приемов, и подумал о Смоллдейне, вельветовых трусиках и Танте Кэтрин. Раньше я видел, как она поднималась наверх в редких случаях с особыми «старыми друзьями», и это меня не беспокоило. На этот раз так и случилось. Мне было всего шесть лет, и я тогда этого не осознавал, но я только что встретил не только своего первого соперника, но и своего первого друга-мужчину. Или, может быть, сапожник, поскольку я говорил так, будто приехал отсюда.

Горман Смоллдейн был двадцатисемилетним репортером United Press в 1932 году, когда он встретил Танте Катерину в Мукдене. Японское вторжение в Маньчжурию только началось, и Танте Катерина хотела уйти. С помощью Смоллдейна она добралась до Шанхая, где занялась собственным бизнесом, нашла богатого китайского покровителя или покровителя, который оказался местной версией Счастливчика Лучано, и открыла свой дворец грехов в 1933 году.

Ее спонсором был Ду Вэй-сун (некоторые называли его Доу-Йен-Сен или даже Фу-Сен), крестьянин, который начинал в лучших традициях Горацио Алжира с торговли фруктами во Французской концессии. Амбициозный, жесткий и совершенно безжалостный, Ду сделал торговлю опиумом своей частной монополией. Он также занимался азартными играми, проституцией и рэкетом, действуя в конечном итоге в роскошном комплексе с высокими стенами во Французской концессии.

Будучи сам излеченным от опиума наркоманом, что указывало на его целеустремленность, Ду полностью оценил богатый потенциал, таящийся в наркомонополии. Он полностью доминировал в торговле опиумом после того, как объединил Красное и Зеленое общества, две конкурирующие группы, которые начинали как тайные политические братства, но выродились в преступные группировки, заинтересованные во всем, что могло быстро превратить Шанхай в доллар. До того, как Ду объединил конкурирующих банд, они большую часть времени перестреливали друг друга на западной стороне Шанхая.

Имея состояние, надежно основанное на его опиумной монополии, Ду продолжил диверсификацию и занялся законным бизнесом. Китайское издание Who's Who перечислило его как директора бумажных фабрик, сорока банков, хлопчатобумажных фабрик и судоходных компаний. Он также был членом исполнительного комитета Китайской торговой палаты и купил себе пост управляющего директора ведущей газеты Шанхая The China Press , в свое время ведущей американской газеты Шанхая.

Ду, казалось, был столь же проницателен в связях с общественностью, как и в финансах. Он поддерживал две бесплатные больницы и был их президентом; он был главным ангелом в нескольких детских домах; он бесплатно хоронил нищих и даже спонсировал образцовое фермерское сообщество.

Он также управлял Французской концессией, и две тысячи французов, живших там, были довольны игнорированием его теневой деятельности, пока он поддерживал видимость закона и порядка. Они были настолько благодарны, что даже избрали его в руководящий муниципальный совет Концессии.

Но, возможно, главное достижение Ду пришло благодаря его коллеге по «Чинг Пан» , или «Зеленому обществу». Его товарища звали Чан Кайши, и он обращался к Ду как к Старшему Брату. Будучи недавно обращенным методистом, Чан, по понятным причинам, был обеспокоен растущим оборотом опиума. Чтобы контролировать это, он создал так называемое Шанхайское бюро по подавлению опиума, которое было ответвлением шестилетней программы националистического правительства по подавлению опиума. Только наивные люди были удивлены, когда Чан назначил Ду директором Шанхайского бюро по подавлению опиума. В обмен на эту честь Ду иногда конфисковывал около пятидесяти фунтов опиума и публично сжигал его. Все согласились, что это хороший жест. Тем временем он контролировал торговлю опиумом, вносил миллионы в казну националистов на покупку американских истребителей, и всякий раз, когда эпидемия или наводнение опустошали страну, на Ду можно было рассчитывать на огромный вклад.

Танте Катерина возвращала двадцать процентов своей прибыли организации Ду, и отдел по борьбе с вредителями так и не удосужился ее побеспокоить.

Вскоре я узнал, что Горман Смоллдейн не был тем знаменитым радиокорреспондентом, как утверждала Танте Катерина. После Маньчжурии он продолжал работать в «Юнайтед Пресс» в Нанкине, пока его не перевели в Гонконг. Оттуда в 1935 году он отправился в Эфиопию, чтобы написать о том, что задумал Муссолини, а оттуда в Испанию, чтобы освещать сторону Франко в Гражданской войне.

В Испании он встретил Х.В. Кальтенборна, который тогда дважды в неделю вел передачи на CBS по 50 долларов за трансляцию и оплачивал свои расходы. В октябре 1937 года Кальтенборн заболел тяжелым ларингитом и не смог выходить в эфир. Он предложил Смоллдейну 25 долларов за то, чтобы он приехал во французский приграничный город и провел для него трансляцию. Эдвард Р. Мерроу, тогдашний европейский менеджер CBS, услышал это, ему понравился голос Смоллдейна, а также стиль и содержание его новостей, и он нанял его в качестве стрингера.