– Будет, – кивнул Фред, точно к нему каждый божий день из снегопада девочки за шерстью приезжают. Он исчез на конюшне, и оттуда послышался стук его ботинок по лестнице на чердак, где он жил. Через пару минут он показался наружу, неся в руках тряпичный мешок в мелкий пёстрый цветочек.

– Это женино вязанье, – сказал он и всучил мешок мне. – Там куча шерсти. Всякой разной. Можешь забирать.

Я и не знала, что у него жена есть.

– Была, – ответил он, точно слышал мои мысли. – Пять лет тому, как скончалась. За мисс Маргарет и мастером Джонатаном в детстве нянькой ходила, а до них – за их мамашей и её братьями.

Я сунула пузатый мешок под куртку, чтобы в снегу не замочить. Коржик нетерпеливо качнул головой, и я повернула его в сторону дома.

– Погоди, – остановил меня Фред и взял Коржика под уздцы. – Когда тебе дарят что-нибудь, – проговорил он и мягко улыбнулся, – надо сказать: «Спасибо».

Этому Сьюзан меня тоже учила, но мысли были до того заняты шерстью в мешке, что я и забыла.

– Спасибо, Фред, – сказала я. – Спасибо тебе огромное. Жаль, что я не могу сказать спасибо и твоей жене.

– Ну, ничего, – встряхнул головой Фред. – Она бы только рада была, что я её вещички в надёжные руки пристроил. В общем, на здоровье, девонька.

Это было в четверг, а Рождество наступало в понедельник, так что времени оставалось мало. Приехав домой, я водрузила мешок на кровать и заглянула внутрь. В мешке оказалось пять пар спиц разной толщины, и ещё несколько спиц, острых с обоих концов. Ещё было много остатков цветной пряжи, смотанных в мелкие клубочки, и шесть новых клубков тонкой белой шерсти.

Белая подходила идеально, и её было много. Я набрала петли и принялась за дело.

Конечно, Сьюзан могла что-то заподозрить, раз я весь вечер сижу одна в холодной спальне. И заподозрила.

– Что ты там такое затеваешь? – спросила она меня за ужином.

Я начала перебирать в голове варианты. Спать не подойдёт, принимать ванну тоже. Радио я слушать не могла. Чтобы сказать хоть что-нибудь, пока я тяну с ответом, я брякнула:

– Да… ничего.

К моему удивлению, она улыбнулась:

– Ах вот как? Тогда давай уговор. До конца недели можешь сидеть наверху со своим «ничего» сколько угодно времени. Но с условием, что столько же времени я буду сидеть со своим «ничего» здесь, внизу. Хочешь спуститься – вначале кричишь мне, и я даю добро. Договорились?

Мне оставалось только кивнуть. В последующие дни, пока я вязала, до меня иногда доносился стук её швейной машинки снизу. Я брала с собой бутыль горячей воды и накидывала на плечи одеяло. Два дня кряду я вязала из белой шерсти и цветных остаточков. Поганец Боврил попытался как-то устроиться у меня на коленях, поверх тёплой бутыли, но я вышвырнула его из комнаты и заперла дверь.

Канун Рождества выпал на воскресенье. Встав с утра, мы с Джейми оделись в одежду, которую по настоянию Сьюзан приберегали именно для воскресений: Джейми – в белую рубашку и короткие твидовые брючки с тёплыми чёрными гольфами, я – в красное платье, которое мне от Мэгги досталось. Когда мы спустились на завтрак, Сьюзан покачала головой:

– Ой, забыла, вы уж извините. Идите-ка переоденьтесь в обычную одежду. В церковь мы пойдём вечером. Я, кстати, тоже иду. Всё-таки Сочельник.

Поскольку всё-таки Сочельник, на завтрак у нас был жареный бекон. Днём я помогала печь печенье, а Джейми жарил каштаны для гусиной начинки. Сьюзан включила радио и подпевала, когда передавали рождественскую музыку.

После обеда она отправила нас искупаться. Потом хорошенько прочесала мне волосы у камина, пока они не высохли, и заплела в две косы, вместо одной. Мы поужинали, а затем Сьюзан велела Джейми идти наверх переодеваться в одежду для церкви. Меня же попросила остаться.

– У меня для тебя сюрприз, – сказала она.

Сьюзан поставила мне на колени большую коробку, обёрнутую в бумагу. Внутри оказалось платье из мягкой тёмно-зелёной ткани. Дутые рукава, круглый воротничок, на талии вроде как присобрано, а потом распускается в длинную широкую юбку.

До того красиво, что я сижу, не смею притронуться. Просто пялюсь на это платье, и всё.

– Ну же, – говорит Сьюзан, – давай примерим.

Стягивает с меня свитер с блузкой, надевает через голову платье, – а я даже пошевелиться не могу. Застыла, как истукан. Только когда она юбку у меня из-под ног вытягивала, сказала: «Переступи», – я переступила.

Застегнула она мне сзади пуговички и на шаг отошла.

– Ну вот, – говорит. Улыбается. Смотрит на меня мягко так, с теплотой. – Идеально. Ада. Ты красавица.

Врёт! Врёт! Невыносимо! В голове зазвенели мамины вопли: «Уродина! Убожество, отребье! Никому ты не нужна, с такой паршивой ногой, никому!» Руки у меня задрожали. Я убожество. Я уродина. Я отребье. Я могу носить Мэггины обноски, простенькую одёжку из магазина, но не это. Не это великолепное платье. Слушать, как Сьюзан не хочет иметь детей, я готова дни напролёт. Слушать, как она называет меня красавицей, невыносимо!

– Ада, что случилось? – спрашивает Сьюзан, лицо озадаченное. – Это мой подарок тебе на Рождество. Специально для тебя сшила. Изумрудный бархат, помнишь, как обещала.

Изумрудный бархат, значит.

– Я не могу, – говорю. Тянусь расстегнуть скорее пуговицы – рука дрожит, никак не управится. – Я не могу в нём ходить. Не могу.

– Ада.

Сьюзан схватила меня за руки и усадила на диван, рядом с собой, и не отпускала.

– Ада, – проговорила она певуче, – что бы ты сказала Джейми, если бы я подарила ему что-то хорошее, а он бы сказал, что не может это принять? Подумай. Что бы ты сказала?

У меня по лицу потекли слёзы. В груди поднималась паника. Я забилась в руках Сьюзан, закричала.

– Я не Джейми! – крикнула я. – Я не Джейми, я другая, у меня паршивая нога, я… – И крик захлебнулся в горле на слове «отребье».

– Ада. Ада.

Я почти не слышала голоса Сьюзан. Откуда-то из глубины груди прорывался наружу вопль, накатывал волной, будто внутри плещется целый океан. Я кричала, и кричала, и кричала, а сверху бежал полуодетый Джейми, Сьюзан прижимала меня за запястья к дивану, сгребала в охапку, стискивала в объятиях. Паника, точно прилив, волна за волной, накрывала меня, и вертела, и давила, пока мне не показалось, что я на самом дне.