Выиграла Мэгги, но с маленьким отрывом, и я сумела продержаться в седле весь забег, хотя Коржик дошёл до настоящего карьера, чего раньше никогда не пробовал. Пока мы гнались за Мэгги, перемахнули через пару поваленных стволов – мои первые прыжки через преграду, два коротких мгновения чистого полёта. Когда въезжали в город, обе лошади тяжело дышали, а у Мэгги выбились волосы из косы и ярко раскраснелись щёки. Она смеялась. Забыла уже, какая я была забитая.

Но Сьюзан была чем-то ненастоящим, это точно. А если она хоть на капельку и относилась к реальности – так это в лучшем случае на время. Когда война кончится, она, понятное дело, исчезнет. Или когда мама так решит.

К нам на рождественский обед Мэгги прийти не могла. Сказала, что очень бы хотела, но они ждут Джонатана домой с лётных учений, да ещё отец должен приехать со своей секретной военной службы, и они собираются по традиции отметить Рождество в семейном кругу. Так что ей, естественно, тоже надо быть дома.

– Будет просто отврат, – добавила она. – Мама постарается не досаждать Джонатану своим нытьём и в итоге будет огрызаться на всех остальных. Отец заведётся насчёт Гитлера и пойдёт чесать про войну, тем более что охоты в этом году не будет. Мама – та разговоры про войну просто на дух не переносит. Повар ушёл работать на завод, а экономка готовит просто кошмарно, плюс из прислуги осталась одна горничная, во всём доме ни одного лакея. Так что в Сочельник планируется, что я буду драить дом, а мама – помогать с готовкой. Вечером мы усядемся в пустой помпезной зале с паутиной по углам, будем есть их стряпню и прикидываться, что нам весело, и ничего, абсолютно ничего не будет, как раньше. – Она подумала, потом добавила: – Все говорят, что это якобы так себе война, одно название. Никого не бомбят, никто не дерётся. А по мне, так самая настоящая война. Война у меня в семье. – Она глянула на меня искоса. – Тебе-то, наверное, хорошо.

– Ну, если б и было хорошо, то только не оттого, что тебе плохо, – ответила я.

– Это да, ясное дело, – кивнула Мэгги. И мы поехали дальше, только теперь куда она предложила. Мэгги провела нас пролеском вниз, к линии берега. На сам пляж мы выйти не могли, не пускала колючая проволока, и мы поехали по дороге вдоль пляжа. Оттуда было видно, как волны бьются о берег. Удивительно, до чего изменчив океан и как по-разному он может выглядеть день ото дня.

Сьюзан взяла топор и велела нам идти с ней. Мы зашли в чьё-то угодье и срубили маленькое дерево. Это с наступлением зимы не умерло, как остальные: вместо листьев у него на ветках были тонкие зелёные шипы, и Сьюзан сказала, что оно – веч-но-зелёное.

Сьюзан с Джейми поволокли его домой, а я пошла рядом на своих костылях. Снег валит. Холодно, сыро.

– Зачем оно нам? – спрашиваю.

– В Рождество, – пыхтит Сьюзан, – ёлка напоминает нам, что… Бог – он как вечнозелёное дерево… даже зимой, вечно жив, вечно с нами…

– Но ты же говорила, что на самом деле все деревья живы, – вставляет Джейми.

– Ну да, они живы, – отвечает Сьюзан, – но выглядят, как будто мёртвые. И потом… – Она перевела дух. – Украшать ёлку – замечательная рождественская традиция. Зелень посреди зимы, свет посреди тьмы – всё это метафоры Бога.

На «метафоры» я плюнула, но кое-что другое не могла не спросить.

– А при чём тут Бог, в Рождество-то? – говорю.

Ну спросила и спросила. Но Сьюзан вдруг такое лицо делает, как будто я невесть что сморозила. Рот, как рыба, разинула, ни слова выговорить не может, только пялится во все глаза. Потом челюсть захлопнула и выдаёт с трудом:

– Ты вообще в церкви хоть что-нибудь усвоила?

Я плечами пожала – что там усвоишь. Ничего не понятно. В рассказах иногда ещё можно уловить какой-то смысл, но по большей части и они какие-то мутные. Пастор вроде ничего, но я ж его почти не слушаю. Мне могли бы песни, наверное, понравиться, если б только я успевала читать слова, чтобы подпевать.

В итоге оказалось, что Рождество – день рождения Иисуса Христа. Кто такой Иисус Христос, я знала – это он висел на кресте над входом в церковь. Вроде несложно. Но потом Джейми внезапно спрашивает:

– А откуда люди узнали? Ну, когда у него был день рождения?

Сьюзан подумала и отвечает:

– Хм, думаю, наверняка никто на самом деле не знает. Так уж, чтобы с точностью до дня.

– Как у нас с Адой, да? – кивает Джейми.

– Ну да. Вам же внесли в карточки ваши примерные даты рождения, и мы их отпразднуем в соответствующие дни. Вот с Рождеством так же.

Джейми спрашивает:

– Значит, у Иисуса Христа в карточке стояло Рождество?

– Тупица, – говорю. – Иисус Христос был до войны.

Сьюзан мне и говорит:

– Не называй брата тупицей.

– Но он же тупость сказал, – говорю.

– Сказать тупость – не значит быть тупым, – говорит мне Сьюзан. – К счастью. Для нас всех.

Дерево мы втащили в дом и поставили в углу гостиной. На его ветки Сьюзан намотала цепочку маленьких электрических лампочек. Потом ушла в комнату Бекки и спустилась с большой коробкой в руках. Заглянула внутрь – и на глаза ей навернулись слёзы. Она смахнула их и закрыла коробку.

– Давайте-ка сделаем свои собственные ёлочные украшения, – сказала она. – Хотите?

Откуда мне знать? Я, конечно, видела, что она хочет услышать «да», и мне не хотелось, чтобы она плакала. Мне от этого становилось не по себе. Так что я протянула:

– Н-наверно?

– Ах, Ада. – Свободной рукой она обвила мою шею. Я глубоко втянула воздух и не стала отбрыкиваться. – Видишь ли, эти украшения мы с Бекки вместе на ёлку вешали. И мне трудно будет снова их видеть.

– Л-ладно.

– Ладно?! – воскликнула она. – Серьёзно?

Я не знала, что ответить. Рождество вообще меня немного напрягало. Весь этот трёп про весело отпраздновать и счастливо встретить наводил на меня тревогу. Будто мне в этом празднике жизни не место. Будто мне такое веселье не полагается. А Сьюзан – она явно хотела сделать именно так, чтобы мне было весело и счастливо. И это тревожило ещё больше.

Ёлочными украшениями называлось всё, что можно повесить на ёлку для красоты. Сьюзан достала цветную бумагу, ножницы и клей и показала нам, как сделать снежинку и звёздочку. Я очень старалась, чтобы мои снежинки и звёздочки получались такие же ровные, как у неё. А Джейми просто вырезал что-то тяп-ляп. Всё, что получилось, и ровное, и неровное, мы повесили на ёлку. И она в самом деле стала красиво смотреться в своём углу. Боврил тоже это заметил. Весь оставшийся день он валялся под украшенной ёлкой и бил лапой по тому, что свисало с нижних веток. Тогда Джейми собрал обрезки, скомкал их и потом вечерами катал их туда-сюда по полу перед носом у Боврила, а тот пытался их поймать.

Мне жутко не нравилось спать в одной постели с котом. Иногда просыпаешься, а у тебя на лице хвост. И вся простыня в шерсти. Но Джейми твердил, что без Боврила под боком он не заснёт, и Боврил – чёрт бы его драл – стоял на стороне Джейми.

Вскоре снова выпал снег. Я ездила верхом к Мэгги, и снег забивался Коржику в копыта и застревал у него под хвостом. Мир вокруг блестел и резал глаза белизной. У нас в Лондоне снег оставался белым недолго.

Мэгги помогала Фреду каждый день, с тех пор как вернулась из школы, а в те дни, когда приезжала я, мы работали втроём. Фред потихоньку начал учить меня правильно прыгать через преграду, но в тот день сказал не прыгать, потому что снег слишком глубокий.

– Ты же в курсе, наверно, что тебе надо подарить Сьюзан подарок на Рождество? – сказала Мэгги, пока мы сидели отмеряли овёс в фуражной.

– С чего это? – спросила я. Про подарки я слыхала. Но мне их никто не дарил, значит, и я не обязана. Так я и сказала.

Мэгги закатила глаза:

– Да тебе же тоже подарок достанется, ты чего! – сказала она. – Сьюзан – она к тебе по-доброму. Не то что другие к своим эвакуированным.

Я кивнула. Многие из приезжих – те, кто ещё не вернулся в Лондон, – жаловались, что с ними обращаются куда жёстче. И не по какой-то их вине, а просто потому, что их определили ко всяким старым пердунам, которые у Христа нашли бы, к чему придраться. По крайней мере, так рассказывал Джейми. А ему рассказывали другие эвакуированные, он разговаривал с ними в школе, и они ему завидовали, что их тоже не оставили напоследок, как нас.

– Ну так что, – сказала Мэгги. – Надо ей что-то подарить. А то иначе как-то нехорошо выйдет.

– Но у меня нету денег, – говорю. – Ни пенса.

– А вам разве не дают на карманные расходы?

– Не-а. А тебе что, дают?

Мэгги закусила губу и задумалась.

– Хм, тогда можно подработать. Наверно. Или сделать ей что-нибудь своими руками. А что, ей бы такое понравилось. Моей маме всегда нравится, когда я ей что-нибудь мастерю.

Идея показалась мне интересной. По дороге домой я снова обдумала её. Сьюзан учила меня вязать, чтобы я могла вязать для солдат. Но пока что я связала только полотенчико – и то вышло отвратительно, одна сторона длиннее другой, петли неровные, совсем не так, как у Сьюзан. Но она сказала, что это неважно, потому что солдату главное, чтобы было хоть какое полотенчико. Ещё она сказала, что вязать – как читать, или ездить верхом, или что угодно: чем больше пробуешь, тем лучше выходит.

Попробовать я могла, если только поторопиться. Я развернула Коржика прямо посреди дороги и, не обращая внимания на его протесты, заставила тащиться обратно по снегу к Тортонам. Навстречу мне вышел удивлённый Фред.

– Случилось чего? – спросил он.

– Мне нужна шерсть, – сказала я.