Наступили холода, и темнеть стало совсем рано. Трава на загоне у Коржика выцвела, а сам он стал худеть. Я указала на это Сьюзан, и она ответила:

– Это из-за твоих занятий. Раньше ему хватало жиру, чтобы перезимовать на подножном корме.

Она купила сено, и мы сложили его в одном из пустых денников. Ещё она купила мешок овса. Ежедневно я давала Коржику по три-четыре охапки сена и по ведру зерна. Но жил он ещё под открытым небом. Фред сказал, так и ему полезнее, и нам заботы меньше.

Поначалу, когда листья на деревьях начали менять цвет, я забеспокоилась. Но Сьюзан заверила меня, что это так каждый год. Листья меняют цвет, отрываются и улетают, и деревья стоят всю зиму с виду мёртвые. Но на самом деле они не мёртвые. Весной они опять нарастят себе новенькие зелёные листочки.

Сьюзан уже не удивлялась, сколько всего мы не знаем. И когда учила меня чему-нибудь, например шить или готовить, то всегда начинала с самого-самого начала. «Это иголка, – говорила она. – Видишь, на конце меленькая дырочка – это ушко, чтобы продеть в него нитку, а другой конец специально острый, чтобы проходить через ткань». Или: «В яйцах есть прозрачное – это белок, и есть жёлтое – это желток. Сначала разбиваешь яйцо о край стола, вот так, а потом раскрываешь пальчиками – только смотри, над миской раскрывай».

Сьюзан как-то сказала, что зимой на неё обычно нападает тоска, и настроение всё время хмурое, как тогда, вначале, когда мы только приехали. Но этой зимой тосковать ей стало некогда. Вечно надо было то по магазинам, то еду приготовить, то помыть, то убрать, то бельё постирать – тут у неё вообще был пунктик, – а потом ещё шитьё добавилось и собрания. И всё же чем короче становились дни, тем чаще мы заставали её грустной. Нам она старалась не показывать, но мы видели, каких усилий ей это стоит. Вид у неё был постоянно усталый.

Я старалась помогать. Готовила, пришивала пуговицы. Ходила с ней за продуктами. Приучилась окантовывать больничную пижаму. И кроме того, дважды в неделю по-прежнему помогала Фреду и ежедневно упражнялась ездить на Коржике.

Как-то в среду после обеда, в особенно дождливый и промозглый день, Сьюзан понуро сидела в своём кресле. Джейми ушёл в школу, я только что расправилась с обеденными тарелками. Огонь в камине поугас, так что я подбросила ещё угля и пошерудила его кочергой.

– Спасибо, – пробормотала Сьюзан.

Она вдруг показалась мне такой хрупкой, чахлой. За обедом ей на блузку ляпнул помидорный сок, и она до сих пор не оттёрла пятно, что было на неё не похоже. Мне не хотелось, чтобы она опять валялась в кровати дни напролёт. Я присела рядом на диван, заглянула в лицо и предложила:

– Может, поучите меня читать, а?

Она безучастно подняла на меня голову:

– Прямо сейчас?

Я пожала плечами.

– Ох, ладно, – вздохнула она. Пошла на кухню, села за стол и достала карандаш с бумагой. – Все слова, какие есть, складываются из двадцати шести букв, – сказала она. – Каждая в двух вариантах: большая и маленькая.

Она выписала их все на бумагу и поочерёдно назвала каждую. Прошлась по ним ещё раз. Потом велела мне срисовать их на другой листок и пошла к себе обратно в кресло. Я на бумажку эту поглядела и говорю:

– Но это же не чтение. Это рисование.

– Письмо, – поправила она. – Тут как с пуговицами и окантовкой. Сначала учишься пришивать и обмётывать, а потом уже садишься за машинку. Вот тут сначала надо выучить буквы, чтобы потом браться за чтение.

Наверно… Но это же скучно. Я так и сказала, и тогда она встала и приписала что-то на бумажке сбоку.

– Это что? – спрашиваю.

– Это «Ада – ворчунья», – говорит.

«Ада – ворчунья», – переписала я на свой листик. И осталась довольна.

После того случая я каждый день, пусть и не без помощи Джейми, стала оставлять для Сьюзан маленькие записочки. «Сьюзан – кикимора» (над этой Джейми долго хихикал). «Коржик лучше всех». «Джейми верещит, как белка». А потом и всякие другие, их я не выбрасывала, потому что они могли ещё пригодиться – их можно было оставить на кухонном столе, например, чтобы сообщить Сьюзан, где мы. Ей это нравилось. «Ада у Фреда». «Ада поехала кататься». «Джейми на аэродроме».

Вообще-то туда ему было нельзя, но он пробирался под забором. Аэродромщики к нему уже так привыкли, что давно перестали гонять. «Только если скажут уходить, то я сразу ухожу, – успокоил нас Джейми. – А так можно оставаться и спрашивать у них всё». Самолёты приводили его в восторг. У него даже завелись друзья-лётчики, и они пускали его в свои «Спитфайры» посидеть, пока ждали команды к вылету.

Сьюзан спросила нас, как мы обычно празднуем Рождество. Мы не знали, что ответить. Рождество с размахом отмечали в пабе, так что мама всегда брала смену. Ей давали много чаевых в этот день, и нам доставалось что-нибудь вкусненькое, рыба с картошкой, например, или пирог с мясом.

– А носки вы вывешиваете? – спросила Сьюзан.

– Это зачем? – нахмурился Джейми.

Про Санта-Клауса мы слышали от других детей, но к нам он не приходил.

Я спросила:

– А вы что обычно на Рождество делаете?

Её лицо просветлело, она стала вспоминать:

– Раньше, при Бекки, мы устраивали на Рождество праздничный обед, приходил кое-кто из друзей. Гуся запекали или индейку. Утром обменивались подарками – мы всегда ставили маленькую ёлку, а ещё подоконники остролистом украшали. Потом завтракали, и на завтрак обязательно что-нибудь вкусное. Скажем, жареный бекон, потом кофе с коричными булочками, горячими такими. Потом просто бездельничали, пока не наступало время готовить обед. А на второй день Бекки ездила на охоту. В детстве мы всей семьёй ходили в Сочельник на полунощную, и папа читал проповедь. В церковь заходишь – всюду свечи горят, красота. Дома меня укладывали вздремнуть, совсем ненадолго, а когда я просыпалась, на спинке кровати меня ждал полный носок гостинцев – только маленьких, большие подарки лежали внизу под ёлкой. Мама накрывала огромный стол, приходили все тётки с дядьями, все родные, двоюродные… – Она умолкла. Немного погодя, добавила: – На ваше первое Рождество здесь мы с вами тоже что-нибудь здоровское устроим.

– А маме можно к нам? – спросил Джейми.

Сьюзан приложила ладонь ко лбу.

– Надеюсь, она приедет. Я послала ей приглашение, но ответа так и не получила.

– Я тоже ей напишу, – вызвался Джейми.

– Да зачем это? – сказала я. Рисковать не хотелось. Ещё напомним лишний раз, где мы – она, чего доброго, приедет и заберёт.

– Нам надо поговорить с ней насчёт твоей ноги, – заметила мне Сьюзан.

– Ну, я ей писать точно не буду, – отрезала я. Как пишутся буквы, я уже запомнила и теперь учила, как они произносятся, чтобы читать даже такие слова, которые до этого не встречались. Писать я, значит, в принципе могла. Но только не маме.

– И не надо, – сказала Сьюзан и обняла меня за плечи.

Магазинные полки наполнились всем самым восхитительным: появились апельсины, орехи, конфеты всякие, сласти, игрушки. Сьюзан сказала, что народ хочет отпраздновать Рождество как следует, несмотря на войну. Она и сама заказала целого гуся, раз мы с Джейми никогда его не пробовали, и пригласила нескольких лётчиков с аэродрома поесть его с нами, потому что на нас троих гуся было много. Я позвала Фреда, но тот сказал, что Рождество всегда отмечает с семьёй брата и не хочет нарушать традицию. «Но сердечное спасибо за приглашение», – добавил он.

Тогда я пригласила Мэгги.

Мне как-то показалось, что раз к Джейми придут его лётчики, то ко мне тоже должен прийти кто-нибудь из друзей. А кроме Фреда и, может быть, Стивена, Мэгги была моим единственным другом.

Из своей школы она вернулась за неделю до Рождества. Мы вместе съездили на холм. Наверху дул сильный ветер, а внизу под нами лежал заминированный пляж. Мэгги изменилась, держалась сдержанней и холодней, чем в тот день, когда я отвозила её домой. Она смотрелась очень элегантно на своей изящной лошадке – вся такая в кожаных перчатках и бархатном беретике.

И вот, стоим мы на вершине холма – это я предложила туда подняться; я руку ко лбу прислонила, чтобы солнце в глаза не било, и вперёд смотрю.

– Я отсюда люблю шпионов высматривать, – говорю. – Нам теперь положено, высматривать. – По радио говорили, мол, фашисты могут переодеться в медсестёр, в санитаров, в кого угодно.

– Знаю, – отвечает мне Мэгги, раздражённо так. – Небось не тупая. – Помолчала и спрашивает: – А чего ты мне на письмо не ответила? Я же просила.

Я и не знала, что она просила. Фред мне эту часть не прочитал. А когда я потом сама пробовала, то почти ничего не разобрала – слитно написано, буквы извилистые, и одна к другой.

Но признаваться в этом не хотелось.

– Очень занятая была, – говорю.

Она как зыркнет на меня – в глазах злость, обида. И тут я вдруг поняла: она же всё это время ждала моего ответа, ждала и надеялась, почту проверяла. Мне даже в голову не приходило, что она может так ко мне относиться. Вдохнула поглубже и говорю:

– Я пока только учусь писать. И читать. Так что ответить я ещё не могла. Извини. В следующий раз попробую.

К моему удивлению, вместо того чтобы прийти в ужас, до чего я тёмная, Мэгги вдруг утихомирилась. (Этому слову меня Сьюзан научила, у-тихо-ми-риться. Например, когда Джейми закатывал истерику, его надо было утихомирить.)

– Надо же, мне и в голову это не пришло, – говорит Мэгги. – Я-то думала, тебе просто наплевать. Погоди, а мисс Смит? Она могла бы записать ответ под твою диктовку.

Могла бы, если б я попросила.

– Я не хотела её просить. Не хочу, чтоб она мне помогала.

– А чего так?

– Не хочу привыкать к ней, – говорю. – Она же нам чужая, мы к ней ненадолго. Она… типа как будто ненастоящая.

Мэгги меня смерила взглядом и говорит:

– По мне, так самая что ни на есть настоящая. Я же видела, какая ты была в день приезда. Как будто уже через войну прошла. Ты к тому дню, когда меня выручила, и то получше выглядела. А теперь! Кости не торчат, верхом нормально держишься, да ещё в этом седле дамском, и в хорошей одежде. У тебя даже взгляд другой. Раньше ты такая забитая была.

Разговаривать об этом не хотелось. Шпионов что-то было не видно, кораблей тоже, да и Коржик устал торчать на ветру.

– Кто быстрее до города! – крикнула я.