Мы сидели за ужином. Джейми потянулся через стол взять ещё хлеба, и мисс Смит схватила его за руку.

– Эт-то ещё что такое? – спросила она.

Она отдёрнула рукав повыше, и я увидела у Джейми на запястье глубокую красную полосу. Вспомнился тот случай у нас дома, когда я связала ему руки, только тут дело было хуже: кожа на руке стёрта аж до крови, выглядит ужасно.

Но Джейми буркнул: «Ничего», – и спустил рукав обратно.

– Как это ничего, – возразила мисс Смит. – Что стряслось?

Джейми молчал.

– Тебя что, били? – спросила я. – Может, связывали? Это кто-то в школе?

Но Джейми уткнулся носом в тарелку и только плечами подёргивал.

– Да ну, брось отпираться! – воскликнула мисс Смит. – Давай, рассказывай! Нельзя так просто позволять над собой издеваться. Скажи нам, что не так, и мы сможем тебе помочь.

Но он так ничего и не выложил, ни тогда, ни потом мне, перед сном, когда мы лежали в кровати.

– Давай, ну скажи же, – старалась я. – Я же за тебя в ответе, помнишь?

Но он ничего не сказал.

На следующий день за обедом мисс Смит внезапно для меня выдала:

– Ада, не хочешь сегодня вместе со мной проводить Джейми до школы? На обратном пути могли бы зайти в магазин.

Я так переживала насчёт Джейми, что кивнула не раздумывая, хотя и подозревала, что она что-то замышляет по части бархата.

В школу она отконвоировала Джейми ровно так же, как, видимо, и всегда. Я ждала снаружи.

– Пойдём выпьем по чашечке чаю, – сказала она мне, выйдя на крыльцо. – А через полчасика вернёмся.

Мы пошли в чайную, то есть такое место, где стоит куча столов и можно купить поесть и попить. Вроде паба, только без пива и не так грязно.

– Мисс, – шёпотом спросила я, когда мы сели за столик, – а зачем здесь простыни на столах?

– Это скатерти, – тоже шёпотом ответила мне мисс Смит. – Они специально, для красоты.

Ну и ну. Столы украшать вздумали. Тратить ткань, чтобы красиво одеть стол.

К нам подошла женщина, и мисс Смит спросила у неё булочек и чайник чаю. Я, как полагалось, постелила салфетку на колено, а когда женщина вернулась с чаем, сказала ей спасибо, и тогда женщина улыбнулась и воскликнула:

– Надо же какая воспитанная! Это из эвакуированных?

Как она определила, я не поняла, и мне не очень-то понравилось, что она так легко угадала.

– Это по твоему говору, – подсказала мне мисс Смит. – Ты немного иначе говоришь, чем мы тут, в провинции.

Чем мы, образованные, имела она в виду, конечно. Про говор свой я знала, и мне он самой не нравился. Я, как могла, старалась произносить слова на местный манер.

Допив чай, мы пошли обратно к школе. Ничего не говоря, мисс Смит направилась прямиком внутрь. Прошла по коридору и распахнула дверь в первый же класс. Не постучала, ничего. Я догнала её ровно в тот момент, как она застыла на пороге, в ужасе втянув носом воздух. И когда я заглянула внутрь, я поняла почему.

Весь класс, включая Джейми, корпел над бумагой и шуршал карандашами. Только Джейми был привязан за левую руку к стулу.

И привязан крепко, за запястье, несмотря на кровавую рану.

Когда я связала его в тот раз, то по крайней мере немедленно его отпустила.

– Что всё это значит? – спросила мисс Смит таким тоном, что пара девочек аж подскочили. Джейми поднял на нас глаза. И густо покраснел.

Мисс Смит подошла к нему и отвязала его руку. Джейми вжал голову в плечи. Так, будто ожидал, что она его сейчас ударит. Так, как и я вжимала голову в плечи иногда. Но мисс Смит сказала:

– Джейми, мне так жаль, что не пришла раньше! – и обхватила его руками. Джейми прижался к ней и зарыдал.

Всё это время я стояла в дверях как вкопанная. Ученики в классе тоже застыли и молча наблюдали. Какое-то время слышались только всхлипы Джейми и бормотания мисс Смит, которая нашёптывала моему брату что-то неразборчивое.

Первой очнулась учительница. Подскочила к мисс Смит, глаза пылают, и как закричит:

– Будьте любезны, прекратите вмешиваться в процесс! Стоит мне повернуться, как он пускает эту руку в ход! Я этого не потерплю! Мне не пришлось бы его привязывать, если бы он делал, что ему говорят!

Мисс Смит и не подумала сдаваться. На учительницу глазами сверкнула и спрашивает:

– А с какой стати ему не пользоваться этой рукой?

Учительница так и ахнула. В лицо я её не узнала, но думаю, она была из тех, что ехали с нами на поезде. Сама пожилая, седая коса уложена венком, на носу круглые очки в тоненькой оправе, юбка больно узкая, сидит в обтяжку. Она когда ахнула, у неё сразу рот такой же круглый стал, как очки. И физиономия – ну точно рыба.

– Это же левая, – выдохнула она. – Всем известно, что это метка сатаны. Мальчишка норовит писать левой вместо правой. А я учу его писать как подобает.

– Сроду не слыхала большего бреда, – отрезала мисс Смит. – Он просто левша, вот и всё.

– Это дьявольская метка, – повторила учительница.

Мисс Смит вдохнула поглубже и говорит:

– У нас в Оксфорде профессор богословия, доктор Генри Лейтон Гоудж, тоже был левшой. Никакая это не метка. Профессор Гоудж сам говорил, что боязнь леворуких – не что иное, как глупое суеверие и необоснованный предрассудок. Нигде в Библии нет ни слова относительно леворуких людей. Если хотите, давайте напишем ему и спросим. А пока что оставьте на усмотрение Джейми, какой рукой он хочет писать, или в противном случае я приму меры, и те повреждения, которые вы ему нанесли, не останутся без внимания.

Я просто терпеть не могла, когда она такими словами умными выражалась – ничего не поймёшь. Учительница тем временем посмотрела на неё так с прищуром и спрашивает:

– Когда это вы учились в Оксфорде?

– Выпуск 1931 года, – отчеканила мисс Смит.

Учительница вроде как заколебалась, но совсем не сдалась, и говорит:

– Какое вы имеете право входить в мой класс без стука. Вам никто не дозволял.

– И я не буду, если у меня снова не появятся на то причины, – отвечает мисс Смит. Ещё разок прижала Джейми к себе, потом встала и говорит: – Я буду справляться у Джейми. И не допущу, чтобы над ним насмехались, чтобы его унижали или каким бы то ни было образом наказывали за то, что он пользуется левой рукой.

Учительница фыркнула. Мисс Смит выпрямилась и вышла, меня увела за собой. Я предложила было подождать в коридоре, проверить, как бы его обратно не привязали, но мисс Смит настояла, чтобы мы ушли.

– Я сейчас порядком уязвила её самомнение, – сказала она. – Надо дать ей немного оправиться.

Этого мне было не понять. Хотелось пойти и объяснить, что Джейми не выносит, когда его связывают. И зачем его вообще привязали, я тоже толком не поняла.

Мисс Смит вздохнула:

– Ада, ты какой рукой ешь? Какой рукой вилку держишь?

Я подняла правую.

– Вот этой, – говорю.

– А почему? Почему всегда именно ей?

– Ей удобнее, – сказала я.

– Вот именно. А Джейми ест другой рукой, левой. И всегда только ей. Потому что ему левой удобнее.

Может, и левой – я никогда не обращала внимания. Мне как-то всё равно.

– Ну и что? – спросила я.

– А то, что сейчас он учится писать, а писать не той рукой, которой ешь, гораздо сложнее. Вот придём домой, покажу. – Она открыла дверь, и мы вышли на улицу. По ступенькам крыльца холодный ветер телепал мёртвые листья. – В Библии, – продолжила она, – хорошие люди стоят от Бога по правую руку, а плохие – по левую, прежде чем будут низвергнуты в ад. Поэтому некоторые… гхм, люди…

– Кретины, – вставила я.

– Именно. – Она улыбнулась. – Некоторые остолопы отсюда выводят, что леворукость – это от нечистого. Только нечистый тут ни при чём. Просто такая особенность мозга.

– Как у того учёного? – спросила я.

– Какого? А, Гоуджа. Это профессор королевской кафедры богословия в Оксфордском университете. Где я училась.

– И он тоже левша, как Джейми?

Мисс Смит усмехнулась:

– Понятия не имею. Я на богословие не ходила. И профессора этого знать не знала.

Соврала, значит. Я взглянула на неё искоса и говорю:

– Так вы и в Оксфорде никогда не учились? – Чем бы этот Оксфорд ни был. Где бы этот Оксфорд ни был.

– Как же, училась, – говорит она. – Изучала математику.

Какое-то время мы молча шли по улице.

– Косолапие – с ним тоже так? – спрашиваю.

– Как с леворукостью? В некотором роде. Тоже врождённое.

– Не, – говорю, – в смысле оно тоже, как та учителка сказала? Метка… дьявольская. – Это бы многое объясняло.

– Ада, ну что ты в самом деле! Конечно, нет! И как тебе такое в голову могло прийти?

Я пожала плечами:

– Просто подумала, может, поэтому мама меня так ненавидит.

Рука мисс Смит легла мне на плечо. Когда она заговорила, голос её немного подрагивал:

– Она не… Я уверена, она просто…

Мисс Смит остановилась и повернулась по мне.

– Я даже не знаю, что сказать, – выдала она, поколебавшись. – Врать тебе я не хочу, а правды не знаю.

Пожалуй, это были самые искренние слова, которые мне доводилось слышать.

– Если она и вправду к тебе так относится, то это несправедливо, – закончила мисс Смит.

Но на это я только головой мотнула. Какая разница, справедливо или нет?

Внизу у моих костылей шуршали, задевая их на лету, сухие листья. Калечная нога покачивалась в воздухе. Я постояла и пошла дальше. Мисс Смит пошла вслед за мной.

– Будешь сегодня на Коржике кататься, как домой придём? – спросила она.

– Наверно, – ответила я. – До сих пор не получается его рысцой заставить.

– Настойчивость, мой друг, – сказала мисс Смит. – Так, кажется, леди Тортон говорит?

Я узнавала, кстати. Настойчивость – значит, пытайся снова и снова.