Джейми пришёл домой заплаканный, но причины от него было не добиться. Ночью он опять напрудил в кровать и проснулся в пресквернейшем настроении. На улице моросило, небо затянули серые тучи.

– В дождь нельзя ходить в школу, – заявил Джейми.

– Конечно, можно, – возразила мисс Смит. Выглядела она кошмарно, волосы растрёпанные, под глазами громадные тёмные круги. Она сидела, уткнувшись в свою чашку чая и обхватив её обеими руками.

– Никуда я не пойду, – заартачился Джейми.

– И не начинай, – отрезала мисс Смит.

Мы сидели за завтраком, как вдруг на аэродроме взорвался самолёт.

Видимо, случилась авария. Он не взорвался в воздухе, а врезался в землю, отчего разорвался топливный бак. Это мы узнали позже. Но звук был такой, точно взорвалась бомба и точно упала она на поле с Коржиком. Мы все ринулись с места, перевернули посуду, стулья. Я бросилась к двери, к Коржику, но мисс Смит схватила меня и Джейми в охапку и пихнула под стол. Когда несколько секунд спустя ничего не последовало, она вылезла наружу и выглянула в окно.

– А, это самолёт, – сказала она.

Через дорогу от нас, из-под завесы чёрного дыма виднелись рыжие языки пламени и куски покорёженного металла. Джейми вскрикнул и обязательно побежал бы на аэродром, если бы мисс Смит его не удержала.

– Гражданским нельзя, – напомнила она. – Никаких гражданских, особенно сейчас. Видишь? Они тушат пожар. – Вдалеке мельтешили крохотные работники аэродрома, оголтело копошась вокруг горящего самолёта.

– Кто пилот? – кричал Джейми. – Кто был на борту?

– Мы их всё равно никого не знаем, – постаралась утешить его мисс Смит, поглаживая по голове.

– Я их знал, – заявил Джейми.

Откуда он мог их знать, для меня оставалось неясным. Вокруг аэродрома уже выстроили высокий забор, да и то, что туда нельзя, Джейми было прекрасно известно, хотя, конечно, вряд ли останавливало. Однако я не стала ничего говорить. Обвинять его во лжи я точно не собиралась. По крайней мере, из-за мёртвого пилота.

– Хотелось бы знать, что это был за самолёт, – проговорила мисс Смит.

– «Лизандр», – сказал Джейми. – Транспортный. На борту до десяти человек могло быть. – Мы так и уставились на него. Он добавил: – По крайней мере, звучал как «лизандр». До того как взорвался.

Я уже так успела привыкнуть к звуку самолётов, что не обращала на него внимания. Услышать отличие в том, как гудят разные самолёты, я бы точно не смогла.

Джейми прильнул к мисс Смит, а она обняла его крепко-крепко и стала мягко покачивать из стороны в сторону. Я прямо застыла на месте, не в силах поверить своим глазам. Джейми сам обратился за утешением к кому-то чужому. Не ко мне.

Ближе к выходным мы отправились в город за покупками и наткнулись на леди Тортон. Она рассказала нам, что Мэгги – сама она, ясное дело, говорила «Маргарет» – уехала в школу и не вернётся до Рождества. Мне было жалко, что я её больше не увижу. Хотелось поболтать с ней в иной обстановке, кроме как когда она головой стукнутая. Хотелось узнать, как я ей, когда она нормально соображает.

Джейми по-прежнему ненавидел ходить в школу. Дважды он прогуливал, и учительница написала мисс Смит записку, после чего та стала водить его в школу каждый день. В самой школе ему уже было некуда деться.

Я хорошо знала, каково это, когда некуда деться. Мне самой было некуда деться из нашей квартиры всё лето. Да что там, всю жизнь! Но почему Джейми так ненавидел школу, я понять не могла. Туда ходила куча ребят из нашего района в Лондоне и все его друзья, кроме разве что Билли Уайта. Между уроками делались перерывы, на которых всем разрешалось выбегать во двор и играть. К тому же скоро Джейми должны были научить читать и писать, и тогда мисс Смит не надо было бы читать нам на ночь «Швейцарского Робинзона» – Джейми мог бы читать его сам.

«Не хочу, отстаньте», – упрямился он, когда мы просили его рассказать. «Я очень извиняюсь», – говорил он наутро, когда ночью мочился в кровать – теперь такое случалось с ним постоянно. «Хочу домой», – повторял он мне.

– Будешь скучать по своей мисс Смит, – подзуживала я его.

– Не буду. Там будет мама.

Наверно, теперь уже мама помягче бы к нам относилась – по крайней мере, к Джейми. Она же наверняка хоть чуть-чуть по нам соскучилась.

– Дома тоже в школу надо ходить, – говорила я.

Но Джейми только плечами пожимал:

– Мама меня не будет заставлять.

И, пожалуй, тут он был прав.

Мисс Смит тем временем места себе не находила, потому что ни на одно её письмо мама так и не ответила. Как-то она спросила у меня, умеет ли наша мама читать. Я только плечами пожала. Откуда мне знать?

– Но, конечно, у вас в округе есть социальный работник, скажем пастор, – кто-то, кто мог бы прочитать ей письмо и записать её ответ?

Наверно, есть, только мама же не попросит.

– Да какая разница? – спросила я. Действительно, какая, раз ей известно, где мы и она может при желании нас забрать. – Вы хотите, чтобы она нас забрала?

Мисс Смит как-то странно на меня посмотрела.

– Нет, не хочу. Ты сама знаешь, какая разница.

Но я не знала.

И иногда меня просто бесило, что я чего-то не знаю.

Для световой маскировки мисс Смит купила рулон чёрной ткани. Маскировка считалась обязательной с того дня, как начали проводить эвакуацию, ещё до начала войны. Значило это, что нигде: ни в частных домах, ни в общественных зданиях, ни в магазинах, ни даже в транспорте, например автобусах или машинах, – нельзя было пропускать наружу свет после захода солнца. Таким образом, если бы ночью напали немецкие бомбардировщики, им бы сверху было не видно, где, собственно, город. В темноте попасть по населённому пункту куда трудней, чем когда он освещён.

Первый месяц мисс Смит особенно с окнами не заморачивалась – она просто не жгла по ночам свет. Мы с Джейми ложились до заката, так что нас это не касалось, а сидеть тосковать мисс Смит могла и в темноте, ничуть не хуже, чем при свете.

Но потом солнце стало садиться раньше, и мисс Смит сшила непроницаемые шторы для окон наверху, а для нижнего этажа сделала заслонки – взяла подходящие по размеру рамки и обтянула их полотном.

В ту субботу мы долго не ложились, прилаживали эту маскировку. Потом зажгли везде свет, и мы с Джейми пошли в обход вокруг дома. Мы высматривали, где просвечивает, и кричали в случае чего мисс Смит. А она поправляла внутри занавески и ставни, пока наконец не осталось ни единой щёлочки.

Когда мы закончили, мисс Смит сделала нам горячее какао.

– Отлично, – сказала она. – Думаю, мы к этой темноте быстро привыкнем. – Кажется, она была рада перемене, выглядела почти счастливой.

Мне тогда подумалось: а что, если мы с Джейми тут и в самом деле на зиму застрянем? Дома я зиму терпеть не могла, жутко холодно. А у мисс Смит в главной комнате камин. Камин можно топить углём.

– Я швейную машинку со смерти Бекки не доставала, – продолжала мисс Смит. – Как же хорошо в кои-то веки взяться что-то мастерить, пусть даже и эти дурацкие шторы. Наверно, можно и вам попробовать что-нибудь такое придумать…

Одежду, которую принесла леди Тортон, мы по настоянию мисс Смит уже всю перемерили и, что не подошло, отдали обратно. Лондонское наше тряпьё она выкинула. Тем не менее у меня ещё оставалось три блузки, две юбки, два свитера, платье, пальто и пара штанов для езды – больше одежды, чем у меня было за всю жизнь. И вообразить трудно, чтобы мне могло понадобиться что-то ещё.

– Тёплый домашний халатик, – подсказала мисс Смит, точно читала мои мысли. – Потом, что-нибудь зимнее для езды верхом. Может, что-нибудь выходное? Красненькое платье, конечно, чудесное, но красный тебе не то чтобы очень идёт. – Она окинула меня таким взглядом, что я почувствовала себя той самой рыбиной на прилавке. – Как насчёт голубого? Или, например, изумрудного. Вообще, при твоём цвете лица зелёный подойдёт лучше всего. М-м, попробуем бархат? У меня у самой в детстве было бархатное платье, я его обожала…

– Ненавижу бархат, – сказала я.

Она рассмеялась.

– А что ты из бархата носила, скажи на милость? Может, бельё? – ухмыльнулась она. – Ада, хватит выдумывать. Ну с чего вдруг?

Я подумала и ответила:

– Не хочу, чтобы вы шили мне новую одежду.

Её улыбка померкла:

– Почему?

Я пожала плечами. У меня и так больше, чем нужно. Больше до такой степени, что неловко. Я ведь до сих пор видела в себе ту замарашку из зеркала на станции, слабоумную соседскую девочку в окне четвёртого этажа. Отсталую. Носить Мэггины обноски – это ещё куда ни шло, но свыше того уже чересчур.

Джейми потянулся к мисс Смит и елейно спросил:

– А мне ты сошьёшь из бархата?

Улыбка вернулась.

– А не сошью, – сказала она. – Тебе мы сделаем что-нибудь покрепче, побрутальней.

– Да! Как в книжке, – закивал Джейми.

В книжке эта дурацкая семейка швейцарских робинзонов вечно что-то изобретала и открывала. Работало прямо как волшебство, вроде того, что вот отец размышляет, как же им не хватает пшеницы, а то бы напекли хлеба, и на следующей странице им раз! – попадается целое пшеничное поле, или вот они там затосковали по ветчинке, как вдруг раз! – и из леса на них выбегает дикий кабан. Дальше они строят мельницу, чтобы молоть пшеницу в муку, для свинины сооружают коптильню – и всё из дерева и гвоздей, которые как раз оказались у них под рукой. Джейми прямо упивался этими историями; каждый вечер он просил почитать ещё. Мне же давно осточертела компашка идиотов, у которых на их острове есть всё, что только душе угодно. И мне было наплевать, что с ними будет дальше, а тем более прочитают нам про них или нет.

– Ничего вы нам сшить не успеете, – сказала я. – Мы здесь ненадолго.

Мисс Смит помедлила.

– Кажется, войне ещё не скоро конец, – ответила она после паузы.

– Ну и что? – возразила я. Всё больше эвакуированных детей уезжали обратно в Лондон; только мы пока сидели на месте. Пока. – Вам без нас будет легче, – кольнула я мисс Смит. – Вы же нас с самого начала брать не хотели.

Она вздохнула и говорит:

– Ада, неужели мы не можем провести мирно хотя бы один вечер? Просто посидеть все вместе, спокойно попить какао? Я прекрасно помню, что не хотела вначале брать эвакуированных, но я же уже объясняла, что вас лично это не касалось. Я не была против конкретно вас.

Зато остальные были. Я поставила кружку.

– Ненавижу какао, – сказала я и пошла спать.

Это мисс Смит, а не я обнаружила рубец на запястье у Джейми.