Через несколько дней к нам зашла та учительница, которая сопровождала нас на поезде, и сказала, что скоро начнётся школа. Свободного здания, куда бы уместились все эвакуированные дети, в этом городочке не нашлось, так что нам полагалось идти в местную школу. Здешние школьники будут, значит, заниматься со своими учителями с восьми до полудня, а затем будем приходить мы, эвакуированные, со своими учителями, и сидеть с часу до пяти.

Учительница разъяснила мисс Смит, где у них в городе школа да как быстрее добраться, и собралась уходить. Уже поднимаясь, она бросила Джейми:

– Ну, увидимся с тобой в понедельник.

Мы сидели все вчетвером в главной комнате дома, кто на диване, кто в мягких лиловых креслах, пили чай. Когда мисс Смит услышала последние слова учительницы, она улыбнулась немного с недоумением и говорит:

– С Адой, разумеется, тоже.

Уж не знаю, что было написано у меня на лице, но у Джейми с учительницей прямо челюсти поотвисали. Только учительница свою первой захлопнула.

– Ады нет у нас в списках, – сказала она. – Я вам уже говорила, когда давала адрес их матери. У нас по бумагам только Джейми.

Тут Джейми говорит:

– Аде на улицу нельзя выходить.

Я прямо вскипела.

– Чушь собачья, это только дома так было, сам знаешь! – говорю я.

– Но тут-то школа, – говорит Джейми.

В школе я никогда не была. Никогда и не думала о ней. Но почему бы не пойти? На костылях можно спокойно добраться, тут не то чтобы очень далеко.

Мисс Смит возразила учительнице, что списки, мол, роли не играют. Ведь очевидно же, что они не верны; вдобавок многие дети, которые в них значатся, уже вернулись в Лондон. Значит, мол, должно найтись место и для меня.

– Место-то найдётся, – медленно проговорила учительница. – Но… стоит ли? – Она встала, взяла с полки книгу. – На-ка, – она открыла и дала мне, – почитай нам вслух.

Я смотрю в книгу – там ряды закорючек, пестрят, расплываются. Молча глаза поднимаю. Учительница давай головой кивать. Мисс Смит подошла, меня за плечи обняла – я хотела было отстраниться, но она меня удержала. Учительница ей говорит вкрадчиво:

– Вот видите, она не подлежит обучению.

Что значит, «не подлежит обучению», я не знала. И как оно на самом деле, подлежу я или нет, тоже.

– Её просто раньше никто не учил, – говорит мисс Смит. – Но она никакая не слабоумная. Надо дать ей возможность попробовать.

Учительница только головой помотала.

– По отношению к другим детям это будет нечестно, – сказала она и дверью щёлк.

Мисс Смит меня второй рукой обхватила и говорит:

– Не плачь, детка. Не плачь. И совсем она не права. Я знаю, ты способна учиться! Не плачь.

А чего мне плакать? Никогда я не плакала. Однако стоило мне высвободиться из объятий мисс Смит, как слёзы сами брызнули из глаз и поползли вниз по щекам. Чего мне было плакать? Захотелось ударить кого-нибудь, или что-то бросить, или закричать! Захотелось пуститься на Коржике вскачь и скакать вечно. Захотелось побежать, но с такой дурацкой, убогой кривой ногой не побегаешь. Я зарылась головой в шикарную диванную подушку мисс Смит и больше не сдерживала себя. Разрыдалась.

Я устала быть одна.

Мисс Смит опустилась рядышком на диван. Положила ладонь мне на спину. Я увернулась.

– Не волнуйся, – сказала она до того сочувственно, будто и впрямь за меня переживала. – Они все ошибаются. Но мы с тобой найдём другой способ. – Она задумалась. – Я же знаю, что ты не слабоумная. Иначе не умела бы так о братике заботиться. И храбрости бы не хватило на твои-то подвиги. И сил столько, сколько у тебя есть, не нашлось бы.

Слабоумная, заботливая, умственно отсталая… Одни слова. Я устала от бессмысленных слов.

Тем вечером после купания, когда мы уже лежали в кровати, мисс Смит показалась на пороге нашей комнаты. Поколебалась.

– Я вам кое-что принесла, – говорит. – В детстве это была моя любимая книга. Мне её папа на ночь читал. Вот, подумала, могу и я вам её почитать.

Я отвернулась. Опять слова. А Джейми спросил:

– Зачем, мисс?

Она обошла кровать, подвинула стул поближе к Джейми и сказала:

– Перестаньте так ко мне обращаться. Меня зовут Сьюзан. Зовите меня по имени и на «ты». А почитать я вам хочу, потому что мне кажется, вам это понравится.

– Почему? – спросил Джейми.

Но мисс Смит не ответила.

– Книга называется «Швейцарский Робинзон», – сказала она вместо этого. – Слушайте. – Откашлялась и начала: – «Вот уже не первые сутки мы находились во власти разбушевавшейся стихии. Шесть раз опускалась тьма на неистовый хаос вокруг нас…»

Я зарылась лицом в подушку. Голос мисс Смит гудел, точно муха, которая бьётся в стекло. Под этот гундёж я и заснула.

Тем не менее на следующее утро странные слова так и застряли у меня в голове. В конце концов я не выдержала. За завтраком спросила у мисс Смит:

– Что значит «во власти разбушевавшейся стихии»?

Мисс Смит взглянула на меня поверх чашки с чаем.

– Значит, попали в бурю, – пояснила она. – Это когда ветер, ливень, гроза, а если в это время плыть по морю на корабле, то больше не можешь им управлять. Корабль треплет из стороны в сторону, носит по волнам. Заносит куда придётся – стихийно.

Я взглянула на Джейми.

– Это же про нас, – говорю. – Нас ведь тоже заносит куда придётся. Мы во власти стихии.

Он кивнул.

Я снова поворачиваюсь к мисс Смит и спрашиваю:

– А «подлежит обучению» что значит?

Она откашлялась.

– Это значит, можно обучить, – говорит. – Тебя, Ада, совершенно точно можно обучить. Всему, что нужно. Ты ещё как подлежишь обучению. Та учительница неправду сказала.

Где-то над нами прожужжал самолёт. Джейми тут же сорвался с места. Вообще-то теперь, когда под боком был аэродром, самолёты мы слышали и видели постоянно, но глядеть на них Джейми ничуть не надоедало. Я тоже поднялась уходить.

– Ада, – обратилась ко мне мисс Смит, – если хочешь, сегодня возьмёмся с тобой за чтение.

Я постаралась увильнуть.

– Спасибо-не-надо, – ответила я вежливо, как она меня учила. – Я хочу посмотреть на самолёты.

Но она покачала головой:

– Привираешь.

– Я хочу к Коржику.

Мисс Смит подалась вперёд и проговорила:

– Ты прекрасно способна учиться. Не надо слушать тех, кто тебя совсем не знает. Прислушивайся лучше к себе, к тому, что у тебя в голове.

А у меня в голове только и всего, что из моего окна на четвёртом этаже видать. Ничего у меня в голове, пусто. Она вон какие слова знает: «разбушевавшаяся», «подлежит», «стихия». Да даже коротенькие, вроде «моря»: вот что это – море? У нас баржи по Темзе ходили. А море – это то же, что река, или другое? Никаких у меня знаний в голове не было, вообще никаких.

– Мне надо к лошадке, – говорю.

Она только вздохнула.

– Как хочешь, – и отвернулась.

В сарае я отыскала щётку и прошлась ею по золотистой шерсти Коржика, везде-везде. Грязь и шерстинки так и взвились в воздух. Видно было, что Коржику нравится.

– Приятно, а? – приговаривала я. – Небось теперь не будет чесаться.

У меня-то самой кожа больше не чесалась. От пахучей мази шершавые места разгладились, и на голове тоже стало получше, не зря мисс Смит каждое утро меня расчёсывала. Вдобавок она заплетала мне волосы в косу, сзади посередине, так они лучше держались и на ветру не лезли в лицо, а ночью не спутывались. Чесала она их примерно так же, как я Коржика, что, с какой стороны ни глянь, было немного странно.

– Смотри! – закричал мне Джейми и ткнул пальцем вверх. – Это какой-то другой! – И он побежал на другой конец поля, чтобы получше рассмотреть самолёт.

В тот день я сумела продержаться на Коржике два полных круга по загону, прежде чем он меня сбросил.

За обедом мисс Смит сказала, что по случаю первого школьного дня проводит Джейми до школы.

– Ада, ты как, сама без нас справишься? – спросила она меня. – Ну или пойдём с нами.

Но я покачала головой. Ни в какую школу я не собиралась. И, как оказалось, не зря.

Стоило мисс Смит вместе с Джейми ступить за калитку, как я снова оседлала Коржика. Поэтому в тот момент, как чужая лошадь запрыгнула к нам в загон, я была там и всё видела.