Как продолжителен был наш сон, я не знаю, но, вероятно, он оказался достаточно долгим, так как, проснувшись, мы не ощущали усталости.

Первым проснулся я. Товарищи мои неподвижно лежали, растянувшись в углу.

Когда я поднялся со своего достаточно жесткого ложа, я почувствовал себя совершенно свежим и бодрым. Прежде всего я снова и очень внимательно осмотрел нашу каюту. В ее внутреннем убранстве не произошло ни малейшей перемены. Тюрьма продолжала оставаться тюрьмой, и пленники – пленниками. Между тем кто-то, пользуясь нашим сном, убрал со стола. Ничто не указывало, что наше положение должно было измениться, и я невольно задавал себе вопрос, не обречены ли мы на пожизненное заключение в этой клетке.

Эта перспектива казалась мне тем более тягостной, что я чувствовал сильное и какое-то особенное давление в груди. Мне становилось трудно дышать, легким не хватало свежего воздуха. Хотя каюта и была достаточно просторна, но, очевидно, мы успели поглотить значительную часть кислорода, заключавшегося в воздухе. И действительно, каждый человек расходует в течение одного дня кислород, заключающийся в ста литрах воздуха, заменяя его углекислотой, и воздух, понятно, становится негодным для дыхания.

Необходимо было возобновить свежий воздух в нашей каюте и, по всей вероятности, во всех внутренних помещениях подводного судна.

Здесь возник вопрос: как поступает в подобном случае капитан этого подводного плавучего жилища? Хранит ли он запас воздуха в каких-либо химических соединениях, выделяя кислород нагреванием из хлористого калия и поглощая углекислоту через едкий калий? В этом случае он должен иметь сообщение с материком, чтобы добывать необходимые вещества для такой операции. Быть может, он ограничивался тем, что сохранял запас воздуха под высоким давлением в особых резервуарах и отсюда расходовал его по мере надобности для своего экипажа? И это возможно. Или, что было легче, дешевле, а следовательно, и более вероятно, он подымался дышать на поверхность воды, как это практикуют киты, и возобновлял свой атмосферный запас через каждые двадцать четыре часа? Но, как бы там ни было, какого бы метода он ни держался, мне казалось необходимым восстановить запас воздуха.

Действительно, я уже вынужден был учащать дыхание, чтобы втягивать в себя остатки кислорода, как внезапно меня освежил приток свежего воздуха, пропитанного соляными испарениями.

Я широко раскрыл рот, и мои легкие почувствовали облегчение. Железное чудовище, очевидно, поднялось на поверхность океана, чтобы, по примеру кита, запастись воздухом. Таким образом, мне стал известен способ вентиляции подобного судна.

Когда я вдохнул полной грудью этот чистый воздух, я стал отыскивать отверстие, если можно так выразиться, воздухопроизводителя, и вскоре его нашел. Над дверью оказалось отверстие, пропускавшее струю свежего воздуха, восстанавливающего обедневшую кислородом атмосферу нашей кельи.

Я продолжал наблюдать. Нед, как и Консель, почти одновременно проснулись под влиянием оживляющего воздушного потока. Протерев глаза и раз-другой потянувшись, они быстро вскочили на ноги.

– Хорошо ли спал господин? – спросил меня Консель с обычной своей вежливостью.

– Прекрасно, мой друг, – ответил я. – А вы, Нед Ленд?

– Как убитый, господин профессор. Однако, если я не ошибаюсь, чувствуется свежий морской ветерок.

Моряк не мог в таких случаях ошибаться, и я рассказал канадцу, что произошло в то время, пока он спал.

– Хорошо! – сказал он. – Вот и объяснение тому рычанию, которое мы слышали, когда этот претендент на нарвала находился в виду «Авраама Линкольна».

– Да, вы правы, Ленд, это он дышал.

– Однако, господин Аронакс, я не имею ни малейшего представления о том, который мог бы быть теперь час, даже если это обеденный?

– Обеденный? Скажите лучше час завтрака, так как теперь, наверное, раннее утро.

– Я думаю, – заметил Консель, – что мы проспали не менее двадцати четырех часов.

– Я не возражаю, – заявил Нед Ленд. – Наступил ли час завтрака или обеда – это безразлично, во всяком случае, слуга будет желанный посетитель, если принесет то или другое.

– То и другое! – поправил Консель.

– Вы справедливо говорите, – согласился канадец. – Пробыв сутки без пищи, мы имеем на это право, и я готов сразу позавтракать и пообедать.

– Будем терпеливы, Нед, – сказал я. – Очевидно, эти незнакомцы не допустят, чтобы мы умерли с голоду, иначе они не прислали бы нам вчерашнего обеда.

– Пожалуй, нас будут откармливать! – сказал Нед Ленд.

– Я протестую, – возразил я. – Мы попали не к людоедам.

– Кто их знает, – возразил серьезно канадец, – может быть, они давно не ели свежего мяса, и в таком случае трое таких совершенно здоровых и хорошо сложенных людей, как господин профессор, его слуга и я…

– Бросьте эти мысли, Ленд, – ответил я гарпунщику, – и не старайтесь восстанавливать себя против наших хозяев, это нам не поможет.

– Во всяком случае, я чертовски голоден! – воскликнул гарпунщик. – А ни обед, ни завтрак не показывается.

– Любезный Нед, – возразил я, – нам надо подчиниться заведенному на судне порядку. Наш желудок опередил здешние часы.

– Так переведем их, – спокойно сказал Консель.

– Узнаю вас, Консель! – ответил нетерпеливый канадец. – Вы не тратите желчь и бережете нервы! Полное спокойствие! Вы способны благодарить, даже ничего не получив! Пожалуй, и умереть можете, так и не предъявив жалобу.

– А зачем жаловаться? – спросил Консель.

– Как зачем? От этого много пользы! Если пираты – и так я выражаюсь только из уважения к господину профессору, который против того, чтобы считать их людоедами, – если эти пираты считают, что я буду молча сидеть в клетушке, задыхаться, а они не услышат, как я их приложу крепким словом, то они весьма ошибаются! Господин Аронакс, скажите честно свое мнение, долго ли еще сидеть нам в этом железном ящике?

– Откуда же мне знать!

– Ну все-таки, как вы полагаете?

– Думаю, что случайно мы открыли некую тайну. Вопрос только в том, желают ли люди на этом судне эту тайну сохранить ценой жизни трех человек? Если это так, думаю, что наши жизни под угрозой. Иначе чудовище, поглотившее нас, постарается при первой же возможности вернуть нас к людям.

– Нас могут включить также в судовую команду, – сказал Консель, – и будут держать…

– …покуда, – перебил его Нед Ленд, – покуда какой-нибудь фрегат, более быстроходный и ловкий, чем «Авраам Линкольн», не поймает этих пиратов и не вздернет их – и нас вместе с ними – на реи.

– Это тоже возможно, мистер Ленд, – заметил я. – Но ведь никто еще ничего нам не предложил. Поэтому нет смысла рассуждать. Повторяю еще раз, будем ждать и не будем ничего предпринимать, потому что это все, что нам остается.

– Напротив, господин профессор, – возразил Ленд, который оставался при своем мнении, – надо непременно что-нибудь предпринять.

– Что же, Ленд?

– Чтобы спастись…

– Бежать из надземной тюрьмы очень трудно, а бежать из подводной тюрьмы невозможно.

– Ну, друг Ленд, – спросил Консель, – можете что-нибудь сказать в ответ? Никогда не поверю, чтобы у американца иссякли идеи.

Однако гарпунщик оказался в затруднении и потому промолчал. Бегство при тех условиях, в каких мы находились, было абсолютно невозможно. Но ведь канадец наполовину француз, и Консель мог это видеть из его ответа.

– Таким образом, господин Аронакс, – ответил он после нескольких минут размышления, – вы не можете угадать, что должны делать люди, которые не имеют возможности освободиться из тюрьмы?

– Нет, мой друг!

– А это очень просто, они должны устроиться в ней как можно комфортабельнее.

– Да уж, лучше внутри, чем снаружи, – сказал Консель.

– Но прежде всего надо вышвырнуть вон сторожей, – сказал Нед Ленд.

– Как, Нед? Вы серьезно думаете захватить судно?

– Совершенно серьезно, – ответил канадец.

– Это немыслимо.

– Почему же? Могут представиться благоприятные случаи, и я не вижу причины ими не воспользоваться. Если их на этом судне не более двадцати человек, они не заставят отступить двух французов и одного канадца, так я полагаю.

Лучше было принять предложение гарпунщика, чем продолжать с ним спор. И я ему ответил так:

– Будем ожидать благоприятных обстоятельств, Ленд, а там увидим; но пока, прошу вас, вооружитесь терпением. Мы должны действовать весьма осторожно, даже с хитростью; помните, что благоприятные обстоятельства вне нашей воли. Обещайте мне, что вы будете относиться спокойно к тому положению, в котором мы пока находимся.

– Обещаю, господин профессор, – ответил Нед Ленд далеко не уверенным тоном. – Ни одного грубого слова не сорвется с моих губ, ни один резкий жест не выдаст меня, хотя бы даже обед нам подавали нерегулярно.

– Я верю вашему обещанию, Нед, – ответил я канадцу.

Разговор на этом прекратился, и каждый из нас предался своим мыслям. Несмотря на уверенность гарпунщика, я не питал никаких иллюзий. Я не мог предвидеть каких-либо благоприятных для нас обстоятельств, на которые рассчитывал Нед Ленд. Чтобы подводное судно могло так уверенно маневрировать, надо было иметь достаточно многочисленный экипаж, и, следовательно, в случае борьбы мы оказались бы слишком слабы. Помимо того, прежде всего мы должны были быть свободными, чего в действительности не было. Я не видел ни малейшей возможности бежать из этой железной камеры, герметически закупоренной. К тому же если этот странный капитан охраняет тайну конструкций и машин своего подводного судна, что, впрочем, казалось маловероятным, то, понятно, он не допустит нашего проникновения ни в одно отделение. Главный вопрос в том, избавится ли он от нас путем насилия или ограничится тем, что выбросит нас на какой-нибудь клочок земли. Вот что неизвестно. Все эти гипотезы казались мне достаточно вероятными, и надо было быть гарпунщиком, чтобы рассчитывать на свободу.

Я понял, что желания Неда Ленда не вязались с доводами его рассудка. Это, видимо, его раздражало, ожесточало, что проявлялось в его угрожающих жестах. Он вскакивал с места, обходил каюту, как дикий зверь свою клетку, бил стены ногами и кулаками. Однако время проходило, голод сильно давал себя чувствовать, а слуга не появлялся; о нас, потерпевших крушение, слишком долго не заботились, если к нам действительно хотели отнестись доброжелательно.

Нед Ленд, мучимый судорогами своего объемистого желудка, все более и более раздражался, и, несмотря на данное им обещание, я сильно опасался взрыва с его стороны при встрече с кем-либо из экипажа.

В течение двух часов гнев канадца возрос. Он звал, кричал, но напрасно. Там, за нашей кельей, не раздавалось ни малейшего шума. Подводное судно не двигалось, в противном случае я чувствовал бы содрогание корпуса, вызываемое работой двигательного винта. Спустившись, вероятно, в глубину вод, оно отдыхало. Эта мертвая тишина наводила на нас ужас.

Что касается продолжительности нашего заключения, то я об этом не решался думать. Надежда, блеснувшая было при свидании с капитаном, потухла. Мягкость взгляда этого человека, выражение великодушия на его лице, благородство осанки – все это исчезло из памяти. Я представлял себе эту загадочную личность такой, какой она должна была быть, по необходимости неумолимой, жестокой. Я представлял ее чуждой человечности, недоступной ни малейшему чувству сострадания к ближнему, безжалостным врагом себе подобных, к которым он питал непримиримую ненависть.

Но неужели этот человек оставит нас умирать заточенными в тесной тюрьме, испытывающими жестокие муки голода? Эта ужасная мысль овладела моим сознанием, и я почувствовал, как меня охватывает непреодолимый страх. Консель оставался спокоен, Нед Ленд рычал.

В этот момент снаружи донесся шум. Раздались шаги по железным плитам. Запоры отодвинулись, дверь отворилась, и появился слуга.

Канадец с такой быстротой набросился на вошедшего слугу, что я не мог этому воспрепятствовать. Он повалил его и схватил за горло. Слуга задыхался под его сильной рукой.

Консель бросился освобождать из рук гарпунщика его жертву, уже наполовину задушенную, я готов был присоединить и свои усилия, как внезапно был пригвожден к своему месту следующими словами, произнесенными на французском языке:

– Успокойтесь, Ленд, а вас, господин профессор, прошу меня выслушать.