Это насилие было исполнено с быстротою молнии. Я и мои компаньоны не имели времени опомниться. Не знаю, какое чувство они испытывали, будучи заключены в эту плавучую крепость, но что касается меня лично, то холод и дрожь пробежали по всему моему телу. С кем мы имеем дело? Вне сомнения, с пиратами новой формации, которые разбойничали на море на свой особый манер.

Едва задвинулась надо мной узкая дверь, как я очутился в полном мраке. Я чувствовал под своими голыми ногами ступени железной лестницы. Нед Ленд и Консель, так же грубо захваченные, следовали за мной. В конце лестницы отворилась дверь и моментально затворилась за нами с металлическим звуком.

Мы остались одни. Где? Я не мог сказать. Вокруг нас было темно настолько, что глаза мои после нескольких минут уже не в состоянии были уловить тех неопределенных лучей слабого света, которые проявляются в самые темные ночи.

Между тем Нед Ленд, придя в ярость от подобного обхождения, дал волю своему негодованию.

– Тысяча чертей, – кричал он, – вот люди, которым не мешало бы поучиться гостеприимству от каледонцев! Недостает, чтобы они оказались антропофагами. Я ничуть этому не удивлюсь, но заявляю протест против того, чтобы быть съеденным.

– Вы успокойтесь, Нед, не горячитесь, – отвечал спокойно Консель, – не предупреждайте того, что неизвестно, ведь мы пока не на жаровне.

– Да, пока не на жаровне, – возразил канадец, – но что в печи, так это верно. Здесь достаточно темно! К счастью, нож со мной, и для меня достаточно светло, чтобы пустить его в ход. Первый из этих разбойников, который осмелится наложить на меня руку…

– Не раздражайтесь, Нед, – обратился я к гарпунщику, – и не ухудшайте нашего положения напрасным ропотом. Кто знает, может быть, нас подслушивают. Лучше постараемся узнать, где мы.

Я шел ощупью. Пройдя пять шагов и обернувшись, я натолкнулся на деревянный стол, возле которого стояло несколько скамеек. Пол этой тюрьмы покрывали циновки, заглушавшие шум наших шагов. Голые стены не имели ни малейших следов ни дверей, ни окон. Консель, обходивший стены с противоположной стороны, столкнулся со мной на середине этой каюты в двадцать футов длиной и шесть футов шириной. Что касается ее высоты, то Нед Ленд, несмотря на свой высокий рост, не мог ее определить.

Прошло с полчаса, а положение наше ни в чем не изменилось, как вдруг совершенную темноту сменил самый яркий свет. Наша тюрьма внезапно озарилась или, как мне представилось, наполнилась световым эфиром столь сильным, что мои глаза не могли его выносить. По белизне света и его интенсивности я узнал сразу, что это электрический свет, который и производил вокруг подводного судна эту восхитительную фосфоресценцию.

Я был не в силах выдержать этот свет и потому зажмурил глаза; открыв их, я увидел, что источником света является шар, расположенный в верхней части каюты.

– Наконец-то стало светло! – воскликнул Нед Ленд, держа на случай защиты свой нож в руке.

– Да, – ответил я, – но положение все-таки темное.

– Господину надо вооружиться терпением, – заметил невозмутимый Консель.

Благодаря сильному освещению каюты я ее рассмотрел до мельчайших подробностей. Вся ее обстановка состояла из стола и пяти скамеек. Невидимая дверь, вероятно, герметически затворяется. Ни малейший звук не доносился до нас. Все словно умерло на этом судне. Двигалось ли оно в данную минуту, держалось ли на поверхности океана, погружалось ли в его глубины? Я не мог этого сказать.

Во всяком случае, нашу каюту осветили не без причины. Я был уверен, что люди экипажа не замедлят появиться. Когда хотят забыть людей, то не освещают те места, куда их прячут.

Я не ошибся. Стало слышно, как что-то щелкнуло в замочной скважине, дверь отворилась, и в каюту вошли два человека.

Один из них был небольшого роста, мускулистый, широкоплечий, с толстой шеей, с большой головой, украшенной густой шевелюрой, с тонкими усами, с живым и пронизывающим взглядом. Вообще, вся его фигура исполнена была той живости и энергии южанина, которая так характерно выражается в жителях Прованса. Дидро верно заметил, что телодвижения человека – это показатель его характера. И этот маленький человек мог служить тому доказательством. Как-то чувствовалось, что его речь будет полна образности. Впрочем, я в этом не мог убедиться, так как при мне он все время говорил на своем особом наречии, совершенно мне непонятном.

Второй незнакомец заслуживает более подробного описания. Для ученика Грасьоле или Энгеля его физиономия являлась открытой книгой. И я не колеблясь определил в нем самоуверенность; его черные глаза смотрели холодно, решительно; другая черта его характера – спокойствие; и бледноватый цвет его кожи заявлял о спокойной циркуляции крови; его энергия ощущалась в стремительно напрягавшихся над бровями мышцах; его глубокое дыхание обличало в нем отвагу и спокойствие.

Я добавлю, что этот человек был горд, что его спокойствие и твердый взгляд, по-видимому, отражали высокие мысли, выражение его лица и жесты свидетельствовали о прямоте и искренности.

Я как-то невольно в его присутствии почувствовал себя в безопасности и ожидал чего-то хорошего от нашего свидания.

Трудно было точно определить, сколько ему лет – тридцать или пятьдесят. Он был высокого роста, имел широкий лоб, прямой нос, красиво очерченные губы, великолепные зубы, тонкие, длинные, изящные руки, достойные пламенной души. Этот человек представлял, без сомнения, замечательнейший тип, какой я когда-либо встречал. Еще одна особенность: его глаза, несколько широко расставленные, могли враз обнимать почти целую четверть горизонта. Эта способность – и впоследствии я в этом удостоверился – соединялась с поразительной зоркостью, превосходившей даже зоркость Неда Ленда. Когда незнакомец устремлял взор на какой-нибудь предмет, он сдвигал брови, сужал веки, ограничивая таким образом поле зрения, и смотрел. Какой взгляд! Как он пронизывал вас до самой души! Как он проникал в водяные слои океана, столь непрозрачные для нашего взора, и как отчетливо он видел в глубинах морей!

Оба незнакомца были одеты в береты из шкурок морских выдр, обуты в морские сапоги из тюленевой кожи. Вся прочая одежда из особой ткани обрисовывала формы тела и не стесняла движений.

Человек высокого роста, очевидно капитан судна, рассматривал нас с особенным вниманием, не произнося ни слова, затем, обратясь к своему компаньону, вступил с ним в разговор на языке, совершенно мне неизвестном. Это было принятое здесь наречие, звучное, гармоничное, гибкое, в котором гласные, как казалось, получали весьма разнообразные ударения.

Другой отвечал наклоном головы и добавлял два или три слова, также непонятные. Затем, вопросительно взглянув на нас, он обратился ко мне.

Я отвечал по-французски, что не понимаю их языка, но он, в свою очередь, не понял меня; положение становилось затруднительным.

– Пусть господин все-таки расскажет им нашу историю, – обратился ко мне Консель. – Быть может, эти господа кое-что и поймут.

Я стал рассказывать о наших похождениях, не пропуская ни одной подробности и стараясь отчетливее произносить слова. Я произнес наши имена, звания и представил профессора Аронакса, его слугу Конселя и гарпунщика Неда Ленда.

Человек с приветливыми и спокойными глазами слушал меня внимательно, даже вежливо. Но ничто в его лице не указывало, что он понял мою историю. Когда я окончил рассказ, он не произнес ни одного слова.

В ресурсе оставался английский язык. Быть может, он понимает этот язык, который считается всемирным. Я знал этот язык не хуже немецкого, мог на нем свободно читать, но не мог правильно говорить. А здесь главным образом надо было быть понятым.

– Теперь ваша очередь, – обратился я к гарпунщику. – Вам придется, Ленд, выбрать из вашего запаса все лучшие выражения, какими когда-либо пользовался англосакс; надеюсь, вам повезет больше.

Нед не заставил себя упрашивать и повторил мой рассказ, который я едва понял. Канадец по своему темпераменту внес в рассказ много оживления. Он горячо жаловался на то, что его подвергли заключению вопреки международному праву, спрашивал, в силу какого закона так с ним поступили, ссылаясь на Habeas Corpus[7], угрожал преследовать тех, которые самовольно его арестовали, сильно жестикулировал, кричал и, наконец, весьма выразительным жестом пояснил, что мы умираем с голоду.

Это была правда, но мы почти забыли об этом.

К величайшему своему изумлению, гарпунщик, по-видимому, оказался так же непонятым, как и я. Наши посетители не повели и бровью. Очевидно, они не понимали языка ни Араго, ни Фарадея.

После того как мы израсходовали последний наш филологический ресурс, мы очутились в еще более затруднительном положении. Я не знал уже, что нам делать, когда Консель сказал мне:

– Если господин меня уполномочит, я расскажу нашу историю по-немецки.

– Как, ты говоришь по-немецки?! – воскликнул я.

– Как настоящий фламандец, если позволите.

– Пожалуйста, рассказывай!

И Консель в третий раз спокойным голосом рассказал различные перипетии нашей истории. Но, несмотря на элегантные обороты и прекрасный акцент рассказчика, и немецкий язык не имел ни малейшего успеха. Наконец, ввиду крайности, я старался припомнить все мои гимназические познания и решился еще раз повторить свой рассказ – по-латыни. Цицерон, наверное, заткнул бы уши и отослал бы меня на кухню. Тем не менее я привел свое решение в исполнение. Тот же отрицательный результат.

Это была последняя попытка; оба незнакомца, обменявшись несколькими словами на своем непонятном нам языке, удалились, даже не сделав прощального жеста, как это практикуется во всех частях света. Дверь затворилась.

– Это подлость! – воскликнул Нед Ленд чуть ли не в двадцатый раз. – Как! Им говорят по-французски, по-английски, по-немецки, по-латыни, а из этих негодяев нет ни одного, который был бы настолько образован, чтобы мог ответить!

– Успокойтесь, – говорил я кипятившемуся гарпунщику, – гнев ни к чему хорошему не приведет.

– А знаете ли вы, господин профессор, – возразил наш раздражительный товарищ, – что в этой железной клетке мы обречены на голодную смерть!

– Ба! – воскликнул Консель. – С помощью философии можно долго продержаться!

– Друзья мои, – сказал я, – не будем отчаиваться. Мы находились и в худших условиях. Прошу вас выслушать мое мнение о капитане судна и его экипаже.

– Я уже имею вполне определенное мнение, – заявил Нед Ленд, – это негодяи.

– Хорошо! А из какой страны?

– Из страны негодяев!

– Любезный Нед, эта страна не обозначена на всемирной карте, и я сильно затрудняюсь определить, к какой нации принадлежат эти два незнакомца. Не англичане, не французы, не немцы – вот все, что можно утвердительно сказать. Тем не менее я склонен считать капитана и его помощника родившимися под низкими широтами. В них сказывается юг. Но кто они – испанцы, турки, арабы или индейцы, – их тип я определить не могу. Что же касается их языка, он мне совершенно непонятен.

– Неприятно не знать всех языков, – заметил Консель, – неудобно не иметь одного общего.

– Это ни к чему бы не послужило! – ответил Нед Ленд. – Разве вы не видите, что эти негодяи говорят на своем особом языке, языке выдуманном, для того чтобы приводить в отчаяние честных людей, которые умирают с голоду. Во всех странах открыть рот, начать двигать челюстями и щелкать зубами совершенно достаточно, чтобы быть вполне понятым. Вас поймут одинаково хорошо и в Квебеке, и в Помету, и в Париже, и на другой стороне Земли: я голоден.

– О! – заметил Консель. – Есть очень неразвитые личности.

При этих словах дверь отворилась и появился слуга. Он принес нам одежду, морские куртки и штаны, сделанные из материала, которого я не мог определить. Я поспешил одеться, мои товарищи последовали моему примеру. В это время слуга, вероятно немой и глухой, накрыл стол на три персоны.

– Вот это благоразумно, – заметил Консель, – и предвещает хороший исход.

– Ба! – ответил ворчливый гарпунщик. – Какого черта дадут здесь поесть? Черепашью печень, филе из акулы, бифштекс из морского кота…

– Это мы увидим! – сказал Консель.

Блюда, закрытые серебряными колпаками, были симметрично расставлены на столе, накрытом скатертью. Действительно, мы имели дело с людьми цивилизованными, и если бы не этот разлитый по всей каюте электрический свет, право, я вообразил бы себя обедающим у Адельфи в Ливерпуле или в Гранд-отеле в Париже. Однако я должен заметить, что на столе совсем отсутствовали хлеб и вино. Вода была чиста и свежа, но это была вода, что пришлось далеко не по вкусу Неду Ленду. Среди разнообразных блюд, поданных нам, я узнал различную рыбу, весьма вкусно приготовленную, но о большинстве прочих, также весьма вкусных, блюд я даже не могу сказать, к какому царству – растительному или животному – принадлежат они. Что касается сервировки стола, то она отличалась элегантностью и большим вкусом. Каждая принадлежность – ложка, вилка, нож, тарелка – имела особый инициал, окруженный девизом, который я привожу: «Mobilis in mobile»[8].

Движущийся в движущемся элементе! Девиз совершенно справедливо был приложен к этому подводному аппарату, но при условии переводить предлог in – словом «в», а не «на». Буква N, по всей вероятности, изображала инициал загадочного имени личности, командовавшей на судне.

Нед и Консель не размышляли. Они с жадностью удовлетворили свой аппетит, и я не замедлил последовать их примеру. К тому же я успокоился насчет нашей участи и вполне убедился, что наши хозяева далеки от намерения уморить нас голодом.

Но всему бывает конец, все проходит – даже голод людей, не евших в течение пятнадцати часов. Наш аппетит был удовлетворен, потребность уснуть становилась неодолимой. Совершенно естественная реакция после долгой ночи, в течение которой мы боролись со смертью.

– Что касается меня, – заметил Консель, – то я засну как убитый.

– А я уже сплю, – послышался голос Неда Ленда.

Оба моих товарища растянулись на ковре каюты и вскоре погрузились в глубокий сон.

Что касается лично меня, то я не так скоро поддался этой настойчивой потребности сна. Слишком много скопилось мыслей в моем уме, множество неразрешенных вопросов теснилось в нем, множество различных образов не давали сомкнуться векам. Где мы? Какая чудесная сила уносит нас? Я чувствовал, вернее, мне казалось, что я чувствую, как неведомая сила уносит нас в самые глубокие недра океана. Кошмары душили меня. В этих таинственных глубинах передо мной вставал целый мир неведомых животных… Затем мой мозг успокоился, и вскоре я заснул тяжелым сном.