Перед нами был капитан подводного судна.

При первых его словах Нед Ленд быстро поднялся. По знаку своего господина едва не задушенный слуга вышел, пошатываясь; власть капитана была до того могущественна, что слуга ни одним жестом не выразил враждебного чувства, которое должен был вызвать в нем канадец. Я и Консель, изумленный и остолбеневший, в молчании ожидали развязки этой сцены.

Капитан, прислонившись к углу стола, скрестив на груди руки, осматривал нас с глубоким вниманием. Колебался ли он вступить с нами в разговор? Сожалел ли он о том, что произнес несколько французских слов? Это было возможно.

Прошла минута, другая, никто из нас не прерывал молчания.

– Господа, – обратился он к нам спокойным низким голосом, – я одинаково владею французским, английским, немецким и латинским языками. Я мог бы вам ответить при первом нашем свидании, но я хотел прежде несколько узнать вас и поразмышлять. Ваш рассказ, повторенный четыре раза, в сущности совершенно одинаковый, убедил меня, что вы те, за кого себя выдаете. Теперь я знаю, что случай свел меня с господином Пьером Аронаксом, профессором естественной истории Парижского музея, посланным с научной целью за границу; Конселем, его слугой; и Недом Лендом, по происхождению канадцем, китобойцем и гарпунщиком на фрегате «Авраам Линкольн», числящимся во флоте Северо-Американских Соединенных Штатов.

Я слегка поклонился в знак согласия. Так как капитан не задавал мне вопроса, то ответа и не требовалось. Этот человек объяснялся по-французски совершенно свободно, без всякого акцента. Фразы были отчетливы, слова точны, и сама речь замечательно легка; но тем не менее я не чувствовал в нем соотечественника.

Он продолжал речь в следующих выражениях:

– Вы, конечно, нашли, что я слишком долго медлил с моим вторым визитом. Я долго колебался. Крайне неблагоприятные обстоятельства свели вас с человеком, который порвал все связи с обществом.

– Невольно! – сказал я.

– Невольно? – повторил вопросительно неизвестный, слегка повышая голос. – Но разве невольно «Авраам Линкольн» охотится за мной во всех морях? Разве вы невольно отправились путешествовать на «Аврааме Линкольне»? Разве невольно ваши ядра скользили по остову моего судна? Разве невольно Нед Ленд нанес ему удар своим гарпуном?

В этих словах я слышал сдержанное раздражение. Но на все эти обвинения у меня был готов ответ.

– Сударь, – отвечал я, – вы игнорируете те слухи, которые ходили о вас как в Америке, так и в Европе. Вы, вероятно, не знаете, что несколько различных случаев, вызванных столкновением с вашим судном, взволновали общественное мнение на обоих континентах. Я не стану утомлять вас перечислением бесчисленных гипотез, предлагавшихся для объяснения необъяснимого феномена, секрет которого был известен только вам. Но верьте, что, преследуя вас до отдаленных морей Тихого океана, «Авраам Линкольн» охотился за каким-то чудовищным морским существом, от которого необходимо было во что бы то ни стало освободить океан.

По губам капитана скользнула легкая улыбка.

– Господин Аронакс, – возразил он, – осмелитесь ли вы утверждать, что ваш фрегат не стал бы преследовать подвижное судно таким же образом, как и предполагаемое им чудовище?

Этот вопрос поставил меня в затруднение, так как, несомненно, капитан Фаррагут не стал бы колебаться. Он считал своим долгом уничтожить все подобные аппараты так же, как и гигантского нарвала.

– Теперь вы понимаете, сударь, – продолжал неизвестный, – что я имею право относиться к вам как к врагам.

Я по-прежнему хранил молчание. К чему оспаривать предположения, когда сила может опрокинуть лучшие доводы!

– Я долго колебался, – продолжал капитан. – Ничто меня не обязывало оказывать вам гостеприимство. Если бы я должен был освободиться от вас, мне ни к чему было с вами вторично видеться. Я бы велел вас вывести на палубу того судна, которое послужило вам убежищем. А затем опустился бы в глубину океана и навсегда бы забыл о вашем существовании. Разве я не имел на это права?

– Это право – право дикаря, – ответил я, – но во всяком случае не цивилизованного человека.

– Господин профессор, – живо возразил капитан, – я не считаю себя тем, кого вы называете цивилизованным человеком! Я всецело порвал с обществом по причинам, в которые никого не желаю посвящать. Я более не подчиняюсь его правилам и прошу вас никогда не ставить их мне на вид.

Это было сказано откровенно, вспышка гнева отразилась в огоньке, блеснувшем в глазах незнакомца, и мне представилось, что в жизни этого человека было что-то ужасное. Он не только поставил себя вне человеческих законов, но и стал независим и свободен в самом широком значении этого слова.

Кто бы осмелился его преследовать в глубинах морей, когда на их поверхности он разрушал все направленные против него усилия? Какой корабль мог устоять, получив удар от этого подводного монитора? Какой броненосец, как бы ни была толста его броня, мог бы выдержать удары его тарана? Никто из людей не смел бы потребовать у него отчета в действиях. Бог, если он в Него верил, совесть, если он ее имел, были единственные его судьи, от которых он зависел.

Все эти мысли быстро промелькнули в моем уме, в то время пока этот странный человек стоял молча, как бы погруженный в свои мысли. Я его рассматривал со страхом и с интересом, без сомнения точно таким же, с каким Эдип смотрел на сфинкса.

После довольно продолжительного молчания капитан обратился ко мне.

– Я колебался, – сказал он, – но потом я пришел к заключению, что мой личный интерес можно будет в данном случае согласовать с тем естественным чувством сострадания, на которое каждый человек имеет право претендовать. Вы останетесь на моем судне, потому что судьба вас сюда забросила. Вы будете пользоваться свободой, и взамен этой свободы – впрочем, весьма относительной – я предложу вам только одно условие. Одного вашего обещания исполнить его мне достаточно.

– Говорите, сударь, – ответил я, – я наперед знаю, что это одно из тех условий, которое честный человек может принять.

– Да, и вот оно. Возможно, что некоторые неопределенные обстоятельства заставят меня удалить вас в вашу каюту на несколько часов и даже дней. Не желая прибегать к насилию, я рассчитываю в этих случаях на полное с вашей стороны пассивное послушание. Действуя таким образом, я снимаю с вас нравственную ответственность свидетеля. И я должен принять все меры, чтобы вы не видели того, чего не должны видеть. Принимаете ли вы это условие?

На судне, следовательно, происходило нечто такое, чего не должны были видеть люди, руководствующиеся общественными законами. Из всех сюрпризов, которые меня ожидали, настоящий был из числа наиболее меня изумивших.

– Да, мы принимаем, – ответил я. – Только я буду просить у вас, сударь, позволения обратиться к вам с единственным вопросом.

– Говорите.

– Вы сказали, что мы будем пользоваться свободой на вашем судне?

– Да.

– Позвольте узнать, что вы подразумеваете под этой свободой?

– Выходить, когда захотите, из вашей каюты, ходить повсюду, осматривать все, что делается на судне, за исключением весьма редких случаев, короче, пользоваться той же свободой, которой пользуемся я и мои товарищи.

– Простите, – возразил я, – но это та свобода, от которой каждый заключенный стремится убежать. Она для нас недостаточна.

– Но вы должны удовольствоваться ею.

– Как, мы должны отказаться от надежды увидеть родину, друзей, родителей?

– Да, сударь. Но отказаться от невыносимого гнета общественной жизни, в котором люди часто видят свободу, не должно быть так тягостно, как это вам представляется!

– Я думаю, – воскликнул Нед Ленд, – что никогда не дам слова не искать случая убежать отсюда!

– Я и не требую от вас слова, Нед Ленд, – холодно ответил капитан.

– Сударь, – возразил я, теряя самообладание, – вы злоупотребляете своим положением по отношению к нам. Это жестоко!

– Нет, сударь, это великодушно. Вы мои пленники, захваченные в бою. Я вас охраняю, тогда как достаточно было одного слова, чтобы вас бросить в бездну океана. Вы на меня нападали! Вы явились похитить тайну, которую ни один человек в мире не должен знать, – тайну моего существования. И вы полагаете, что я возвращу вас обществу, которое не должно меня знать? Никогда! Удерживая вас, я не вас, а самого себя охраняю.

Эти слова указывали на твердое решение капитана, и против этого решения всякие аргументы были бы бесполезны.

– Таким образом, сударь, – сказал я, – вы нам просто предлагаете на выбор жизнь или смерть?

– Совершенно верно.

– Друзья мои, – обратился я к своим товарищам, – раз так поставлен вопрос, возражать не приходится. Но и все мы, в свою очередь, не связываем себя никаким обещанием.

– Никаким, сударь, – ответил капитан.

Затем более мягким голосом он сказал:

– Позвольте мне теперь закончить то, что я хотел вам сказать. Я вас знаю, господин Аронакс. Возможно, ваши товарищи и будут жаловаться на такой случай, который связал вашу дальнейшую судьбу с моей, но полагаю, что не вы. Среди книг моей библиотеки хранится ваше сочинение о морских глубинах. Ваш труд представляет одно из глубоких исследований, доступных земным наукам. Но вы не все знаете, потому что многого не видели и не наблюдали. Позвольте вам заметить, господин профессор, что вы не будете сожалеть о времени, проведенном на моем судне. Вам предстоит путешествие в область чудес. Удивление, изумление будут обычными посетителями вашего ума. Многое, что вы увидите, вызовет восторг. Я намереваюсь совершить новое путешествие вокруг света – как знать, может быть, последнее – и взглянуть еще раз на все то, чем я так восторгался, изучая морские глубины в продолжение неоднократных подводных путешествий, и вы будете моим товарищем по научным наблюдениям. С сегодняшнего дня вы вступаете в совершенно новую стихию и увидите то, чего не видел до сих пор ни один человек – себя и своих я не считаю, – и наша планета благодаря мне раскроет перед вами свои последние тайны.

Я не стану скрывать, что вся эта речь капитана произвела на меня огромное впечатление. Моя слабая струна была затронута, и я забыл на минуту, что созерцание чудес природы не может заменить потерянной свободы. К тому же я рассчитывал, что обстоятельства сами собой разрешат этот важный вопрос. И я удовлетворился таким ответом:

– Сударь, если вы и порвали все отношения с обществом, то не сомневаюсь, что вы все-таки сохранили в себе человеческие чувства. Мы, потерпевшие крушение, были милостиво приняты на ваше судно, и мы этого никогда не забудем. Что касается лично меня, то я должен признаться, что если бы любовь к науке могла во мне заглушить потребность свободы, то наша встреча с избытком вознаградила бы меня.

Я полагал, что капитан протянет мне руку, чтобы скрепить наш договор, однако он не счел нужным этого сделать.

– Последний вопрос!.. – воскликнул я в тот момент, когда это непонятное существо, как мне казалось, намеревалось нас покинуть.

– Говорите, господин профессор.

– Как должен я вас называть, ваше имя?

– Сударь, – ответил капитан, – я для вас только капитан Немо[9]. А вы и ваши товарищи для меня только пассажиры «Наутилуса».

Капитан Немо позвал слугу, который не замедлил явиться. Капитан отдал ему какое-то приказание на том странном языке, которого я не понимал. Затем он обратился к канадцу и Конселю.

– Вас ждет завтрак в вашей каюте, – сказал он. – Следуйте за этим человеком.

– От этого не отказываются, – заметил гарпунщик.

Он и Консель наконец покинули свою клетку, в которой находились взаперти в течение более тридцати часов.

– А теперь, господин Аронакс, и мы отправимся позавтракать. Позвольте мне пойти вперед.

– Весь в вашем распоряжении, господин капитан.

Я последовал за капитаном Немо и только переступил порог, как очутился в освещенном электричеством коридоре, похожем на узкие проходы корабля. Когда мы прошли метров двенадцать, перед нами отворилась вторая дверь. Я вошел, как оказалось, в столовую, отделанную и меблированную в строгом вкусе. Высокие дубовые поставцы с инкрустацией из черного дерева возвышались по обоим концам зала, и на их полках сверкал фаянс, фарфор и хрусталь драгоценной хозяйственной утвари. Плоская посуда отражала лучи, нисходившие со светового потолка, тонкая живопись на котором смягчала и умеряла яркость света.

Посреди столовой стоял роскошно сервированный стол. Капитан Немо указал мне место, которое я должен был занять.

– Садитесь, – обратился он ко мне, – и ешьте, как человек, умирающий с голоду.

Завтрак состоял из нескольких блюд, для которых съестными припасами служили исключительно дары моря, но я никак не мог понять, из чего и каким образом эти блюда приготовлены. Все они были прекрасны, но имели какой-то особенный вкус, с которым, однако, я легко свыкся. Мне казалось, что все эти пищевые продукты изобиловали фосфором. Капитан Немо все время смотрел на меня. Я ни о чем его не расспрашивал, но он угадывал мои мысли и сам стал отвечать на те вопросы, с которыми я намеревался к нему обратиться.

– Большинство из этих блюд, – сказал он, – несомненно, вам пришлось отведать в первый раз, но все их вы можете есть без опасения; это здоровая и весьма питательная пища. Давным-давно я уже не употребляю в пищу даров земли и до сих пор не чувствую себя от этого хуже. Весь персонал моего экипажа отличается здоровьем и питается так же, как и я.

– Все продукты доставлены морем? – спросил я.

– Да, господин профессор, море вполне удовлетворяет всем нашим потребностям. Когда мы закидываем сети, то всегда вытаскиваем их с обильнейшим уловом. Когда мы отправляемся охотиться в этой стихии, недоступной человеку, мы возвращаемся, принося с собой в изобилии дичь, какая водится в моих подводных лесах. Мои стада, как и древнего пастуха Нептуна, пасутся безбоязненно по неизмеримым лугам океана. Там у меня обширные владения, которые я эксплуатирую и которые постоянно засевает рука Творца всего существующего.

Я взглянул на капитана Немо с удивлением и ответил ему:

– Я вполне понимаю, что ваши сети доставляют превосходных рыб к вашему столу; понимаю, хотя и не так ясно, что вы добываете морскую дичь в ваших подводных лесах, но окончательно не понимаю, каким образом мог попасть в ваше меню хоть малейший кусочек говядины.

– Я, господин профессор, – ответил капитан, – не потребляю мяса земных животных.

– А это? – между тем спросил я, указывая на блюдо, где оставалось еще несколько кусков филе.

– То, что вы считаете говядиной, господин профессор, это филе из морской черепахи. А вот – печень дельфина, и вы легко можете принять это блюдо за рагу из свинины. У меня прекрасный повар, и он искусно готовит разнообразные блюда из морских продуктов. Попробуйте все это. Вот консервы из морских кубышек, про которые малаец скажет, что они не имеют себе равных в мире; вот крем, молоко для которого было добыто от самки кита, а сахар – из огромных водорослей Северного моря; наконец, позвольте вам предложить варенье из анемонов, не уступающих по вкусу любым сочным плодам.

Я пробовал все эти блюда скорее из любопытства, чем из желания полакомиться, а капитан Немо тем временем занимал меня своими рассказами.

– О, это море, господин Аронакс, – продолжал он, – оно неистощимый производитель жизни, оно не только питает, но и одевает меня. Материя, из которой сшито ваше платье, соткана из виссона различных раковин, она выкрашена пурпурной краской, которую употребляли древние народы. Духи, которые стоят на столике в вашей каюте, добыты путем перегонки морских растений. Ваша перина набита самой нежной морской травой зостерой. Ваше перо сделано из китового уса, ваши чернила – это жидкость, выделяемая сепией, или каракатицей. Все мне доставляет море, и все это со временем к нему возвратится.

– Вы любите море, капитан?

– О да, я его люблю! Море – это все. Оно покрывает семь десятых всего земного шара. Его дыхание чисто и здорово. Это необъятный простор, где человек никогда не бывает одиноким, так как чувствует вокруг себя трепетание жизни. Море – это проявление сверхъестественного, чудесного существования, все в нем – движение и любовь, оно – бесконечная жизнь, как выразился один из ваших поэтов. Да и в действительности, господин профессор, природа проявляется в трех царствах – минеральном, растительном и животном[10]. Последнее имеет широкое представительство в четырех группах зоофитов, в трех классах членистоногих, в пяти классах мягкотелых, в трех классах позвоночных, в млекопитающих, в гадах, в неисчислимых легионах рыб, в бесконечной цепи животных, которая насчитывает более тринадцати тысяч видов, и из них только десятая часть принадлежит пресным водам. Море – обширный резервуар природы. Земной шар, если можно так выразиться, начался морем и, быть может, им и окончится! Здесь высшее спокойствие. Море не может принадлежать деспотам. На его поверхности они еще могут практиковать свои беззаконные права: сражаться, пожирать друг друга и производить все земные ужасы, но на тридцать футов ниже поверхности воды их власть прекращается, их влияние исчезает. О, сударь, живите, живите в глубинах морей! Только там полная независимость! Там я не знаю над собой власти! Там я совершенно свободен!

Капитан Немо внезапно умолк. Может быть, он почувствовал, что слишком увлекся, – он, обычно сдержанный, спокойный. Может, он подумал, что был слишком откровенен. В течение нескольких минут он молча ходил по комнате. Затем нервы его успокоились, лицо приняло обычное холодное выражение, и он обратился ко мне.

– А сейчас, господин профессор, – сказал он, – если вы желаете осмотреть «Наутилус», я к вашим услугам.