Архивы Watchmen Press

Тип содержимого: необработанный текст

Канал: Н/Д

Предупреждение: 302; содержит ошибки и, возможно, непроверяемые ссылки на источники. Отложить публикацию до подтверждения.

КОММОН. ИСТОРИЯ (ЧАСТЬ 2)

Патрик Одомир Удо

Было бы вполне нормальным и даже избитым сказать, что трудности закаляют характер; если бы потеря отца сыграла решающую роль в судьбе Джулиуса Коммона и стала первопричиной революции, из его биографии и впрямь могла бы получиться чудесная история. Но жизнь зачастую обманывает ожидания рассказчиков.

Серафина стойко снесла перемены. Судя по всему, она нашла утешение в церкви; к тому моменту, как Джулиус вернулся из школы на каникулы, она уже покончила с юридическими формальностями. Серафина даже позаботилась о смене его фамилии; Джулиус не возражал.

И вот тем летом Джулиус Гунасекара превратился в Джулиуса Коммона. Ноэль продолжал платить за своего сына, но больше с ним не виделся; в последний раз они встречались, когда Джулиус убедил отца передать ему право владения компанией, которую они основали для продажи идентификационной системы.

Та встреча была холодной и довольно краткой. И если уж на то пошло, то для Джулиуса она возымела совсем не тот эффект, которого можно было бы ожидать. Ноэль был предпринимателем. Джулиус – нет. В компании матери его жизнь превратилась в череду простых вех: сдать экзамены, пройти этапы корпоративной карьеры.

Коммон не слишком расположен к разговорам об этом периоде жизни. Не осталось ни фото, ни знакомых, готовых побеседовать о тех временах. Пока мы шагали по залам всемирно известного Золотого храма Канди, где к нашим голосам примешивались ароматы благовоний и древняя поэзия буддистских песнопений, Джулиус сбивчиво рассказал мне о случившемся.

Сделки с биткойн-платежами сошли на нет. Книги по философии отошли на задний план. Мало-помалу он становился более общительным и вместе с тем начал исчезать из своего прежнего мира – мира идей и программных кодов. Прилежное родительство Серафины оттолкнуло ее сына от компьютеров в сторону более приемлемой жизни – ее жизни, состоявшей из блестящих резюме и карьерных лестниц.

Данные по успеваемости Коммона – сохранившиеся в анналах древних баз данных, а затем извлеченные, распечатанные, подписанные и продемонстрированные мне – показывают, что он стабильно получал пятерки по истории, математике, естествознанию и информатике. Достаточно, чтобы поступить в университет, хотя в Оксфорд, которым он так восхищался, Джулиусу попасть не удалось. Исполнить эту мечту ему было не суждено.

А как же системы? Однажды на Шри-Ланке во время паломничества я завел разговор о собственной компании Джулиуса и его экстраординарных технарских талантах.

– Люди много думают о том, как сломать систему, как стать независимым, как вырваться на свободу – об этом все вдохновляющие речи в духе «открой собственный стартап», – спокойно ответил Коммон. – Но для этого нужно иметь свое видение. Бунтари, у которых нет идеалов, заканчивают жизнь несчастными и без гроша в кармане. На тот момент я думал: вот путь – единственный путь, который я могу себе представить. Я взберусь на вершину, и когда доберусь туда через пять, десять лет, то осмотрюсь по сторонам и подумаю над тем, какие у меня есть варианты. Будем реалистами – всерьез заняться бизнесом в таком возрасте мог только богатый или на редкость глупый паренек. Богатым я не был. Да и идиотом тоже. У меня были сомнения.

Так что я выбрал безопасный вариант. Старался меньше тратить. Откладывал деньги. Учился. Мои знакомые трахались и надирались в хлам – иногда успевая и то, и другое разом. Я работал. И за это время усвоил одну вещь: не стоит показывать людям, насколько ты действительно умен. Их это пугает. Нужно всегда немного выставлять себя дурачком, быть ближе к людям, быть более предсказуемым. В общем, ты понимаешь. Там, где это важно, держи экзамен на отлично, но в остальном будь чуть глупее, чем ты есть, смейся над шутками, дай себе немного поныть. Тонкости общения – они помогают добиваться своего.

В 2018 году Ноэля Гунасекару арестовали за нападение и рукоприкладство в отношении бывшей жены. Тогда на него заявил сын. Серафина Коммон попала в больницу с трещинами в двух ребрах и травмой головы. Доктор, который помнил об этом случае, рассказал, как однажды в палату заявился худощавый мужчина грозного вида; его глаза были красными от ярости, по щекам катились слезы. И сын той женщины – белее и ниже ростом, с маниакальным огнем в глазах – набросился на отца и был зверски избит, едва оставшись в живых. Мужчину увела полиция.

Сына положили на соседнюю с матерью койку.

Коммон мне об этом никогда не рассказывал. Но однажды я нечаянно сболтнул о том случае.

– Как ты об этом узнал? – спросил он.

Я рассказал.

– Как ты нашел того доктора?

Через поисковый сервис «Номера», разумеется. Джулиус немного помолчал.

– Думаю, на сегодня хватит, Пат, – наконец произнес он. – Давай вернемся к этой теме после твоего следующего задания, договорились? – Его лицо приняло отстраненный вид.

Когда я попытался снова отыскать номер Ноэля Гунасекары, то ничего не нашел.

Я не знаю, каково провести детство с жестокими родителями. В моей семье такого не было. Но у меня есть несколько знакомых, которые прошли через подобный опыт, и все они имеют одну общую черту – пылающий гнев, который непрерывно бурлит у них внутри. Но это не тот гнев, который питает человеческое упорство, а лишь слабая кислота, которая разъедает их изнутри и отталкивает окружающих. Иногда я вижу это и в Коммоне. Я почти могу представить его семнадцатилетним: молодым, угрюмым, призраком, живущим в родительском доме.

Но затем все встало на свои места.

– И вот однажды мою мать вдруг начало тошнить, – как-то раз поделился со мной Джулиус за разговором о наших родителях. – У нее уже давно были проблемы с самочувствием, так что мы не придавали этому большого значения. Короче говоря. Я отвез ее в больницу. Знаешь, что у нее нашли?

– Нет, – признался я.

– Лейкемию, – ответил Коммон. – Доктор не знал, как сообщить нам эту новость, но в итоге вышел и просто сказал: «У нее четвертая стадия». Она же последняя. Лучшее, что мы можем, добавил он, это сделать так, чтобы последние дни она прожила счастливой.

Восемнадцать лет – долгий срок. Достаточно, чтобы жена охладела к мужу; достаточно, чтобы сын успел вырасти, не зная, да и особо не заботясь о том, через что довелось пройти его родителям. Думаю, Джулиус заметно отдалился от матери. Он, к примеру, не помнил, что ей нравилось, а что нет – если не считать ее дотошности в оплате счетов. Он не помнит, что она носила и чем занималась в свободное время. Не знает, что делало ее счастливой. Как и многие из растущих детей, Джулиус низвел свою мать до источника пищи и чистой одежды – фоновый шум, не более того. Подвох в том, что большинству из нас выпадает второй шанс – скажем, вернуться из колледжа и увидеть родителей такими, какие они есть.

Ноэль почти не поднимал шума. К тому моменту он понял, что уже ничем не поможет своей жене; тот инцидент 2018 года многое изменил. Он стал надолго уезжать в командировки. И в итоге его сын внезапно остался один на один с умирающей незнакомкой, которая по стечению обстоятельств приходилась ему родной матерью.

В этом суть случившегося. Думаю, на деле все было сложнее, но других подробностей я уже не узнаю.

– Я старался, – сказал мне Коммон. – Я остался с ней. Заботился о ней. Пытался скрасить ее дни. Но, разумеется, не справился.

Разумеется, он не справился. Лейкемия – ужасная болезнь. Пораженные ей люди испытывают чудовищные страдания от того, что раковые кровяные клетки атакуют ткани организма, разрушая тело изнутри. Не меньшую боль доставляет и само лекарство, которое портит фигуру, уродует лицо и заставляет тело мучиться в нескончаемой агонии.

Под конец, когда дела стали совсем плохи, Коммон начал подмешивать в материнский чай снотворное. После этого он мог какое-то время побыть в тишине и не слышать ее криков. Он выходил из ее комнаты, садился за компьютер и надевал наушники.

– Однажды отец приехал домой, – рассказал он. – Его не было целый месяц – где он его провел, не знаю. Он посмотрел на меня и сказал: «Дерьмово выглядишь, вставай». И отвел меня в «Макдоналдс». Я уже несколько месяцев выходил из дома только за покупками. На следующий день к нам пришла сиделка – знаете, человек, которого вы нанимаете, когда больше не можете смотреть на умирающих родителей.

Серафина скончалась так же, как и жила: озлобленная и несчастная. Ноэль был первым, кто бросил горсть земли на ее гроб. Джулиусу отвели квартиру в четырех кварталах к северу, а дом сдали в аренду.

В день смерти Серафины внутри Джулиуса что-то надломилось. Он собрал все оставшиеся от матери вещи – ее одежду, документы, даже медицинские записи – и сложил их в тесный семейный «Пежо». На заднем сиденье лежали «канистра с двумя литрами керосина, пакет с чипсами и бутылка темно-красного рома». Он долго гнал машину. Затем, когда едва минула полночь, остановился в темноте. Коммон вышел, методичными движениями разбил все окна и облил керосином сиденья – вместе с материнскими пожитками. А затем чиркнул спичкой.

– Знаешь, парадокс в том, что после этого я продолжал просыпаться в ожидании, что кто-то заранее приготовит мне джинсы и футболку, – признался он мне.

Мы отправились в паломничество; снова на Шри-Ланку – а точнее, в Канди. Он был пилигримом, я – последователем, ведущим летопись событий. Мы шли и разговаривали.

– Раньше этим занималась она. Отвыкнуть оказалось сложнее, чем начать самому заваривать чай и готовить завтрак. Мне не было больно. Для меня это было примерно как оступиться: ты чувствуешь микросекундное удивление, этот крохотный момент «о!», а затем восстанавливаешь равновесие. Ближайшие полгода мое утро, по сути, представляло собой нагромождение таких микросекунд. Каждый день казался неправильным.

Я проследил, как Джулиус из настоящего наклоняется и преподносит цветы замершему в ожидании каменному изваянию Будды, а затем задал следующий вопрос.

– Сожаления? Пожалуй, что нет, – ответил он, осторожно помещая плюмерию в круг к остальным подношениям. – Что было, то было. И по-другому быть не могло.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

Джулиус Коммон смерил меня вопросительным взглядом и взмахом руки охватил сотню других обитателей храма.

– Мы же здесь, верно?

На календаре был 2019 год, и Джулиус Коммон кочевал с места на место.

Поначалу ему было достаточно выбраться из Далвича: Джулиус переехал в Лондон, затем в Бристоль, а после – в Йорк, оставляя за собой петляющий по Англии маршрут. Ноэль пытался с ним связаться, но тщетно: Джулиус умел скрываться от системы. До меня дошли его фото тех времен. В его лице можно было бы прочитать легкое беспокойство, если бы не глаза – узкие, прищуренные глаза, горевшие от гнева или сосредоточенности.

Как-то раз в одном из многих-многих пабов, которые Джулиусу довелось посетить за время своего путешествия, – сам он не помнит, где именно произошла та встреча, но склоняется к Эдинбургу – ему на глаза попался сидевший в углу студент-китаец. Захмелевший Коммон подошел к нему, купил пива, и двое разговорились. В первой половине 2000-х китайские студенты массово переезжали на Запад ради образования. Зачастую они отличались трудолюбием и куда большей целеустремленностью, чем их западные коллеги; многие впоследствии стали учеными, исследователями, разработчиками программного обеспечения. К 2019 году ситуация стала постепенно меняться. Новый приятель Джулиуса принадлежал к поколению, застрявшему где-то посередине: после выпуска из университета он оказался в мире, где иностранный труд уже не приветствовался как раньше, а в стране, куда ему предстояло вернуться, западное образование перестало быть знаком почета.

Коммон вернулся домой к отцу и сказал, что хочет отправиться в Китай. Отношения между отцом и сыном были довольно холодны, но по возвращении Джулиус обнаружил, что для него по-прежнему готов ночлег и пресловутое место у семейного очага. Полагаю, рано или поздно человек устает от потерь. Ноэль Гунасекара поставил всего одно условие: его сын должен был поступить в английский университет.

– Он питал к Англии особую слабость, – объяснил мне Коммон. – Хотел, чтобы я поступил в Кембридж, Оксфорд или в один из тех университетов, чье название заставляет тебя думать, будто они существуют здесь со времен короля Артура. Место со своей историей, понимаешь? С репутацией.

– И почему ты этого не сделал?

Он пожал плечами.

– Историю пишут те, кто смотрит в будущее, а не в прошлое, – ответил он. – Кембридж хорош, если ты сынок богатого бизнесмена и хочешь получить степень MBA. Или художник. Но мне не было дела до этой чуши. Если я и решу поступать в университет, то только на техническую специальность, а в мире всегда было только два места, где готовили лучших технарей, – США и Китай. Так что я подал заявку на стипендию.

Сейчас это кажется бессмысленным, но оно не было таковым в контексте прошлых событий. Вообразите себе мир 2019 года.

А был он во многих отношениях нестабильным. Война, которую США развернули против джихадистов, подходила к концу; искоренить их целиком не удалось, однако действия ИГИЛ/ДАИШ6 спровоцировали целую кампанию международных преследований, в результате которых все, кроме самых ярых фанатиков, оказались либо за решеткой, либо в трех метрах под землей. Сложившийся в Кремниевой долине пузырь «единорогов» разнес в пух и прах миллиарды долларов, но остальной мир этого почти не заметил. Германия переживала полосу неудач. Протекционистские рынки и нарастающие объемы экспорта из Индии связали ее экономику по рукам и ногам, отчего на складах стали копиться громадные запасы нераспроданных и невостребованных экспортных товаров. На стороне России, доказавшей свою военную мощь в Сирии, были Беларусь и Украина, а теперь к Востоку вновь начала склоняться и Центральная Европа. Политики молились в надежде на лучшее. Аналитики опасались худшего.

Не стоит забывать и о Китае. В начале 2000-х мало кто сумел предугадать, что КНР имеет все шансы стать очередной сверхдержавой. К 2012 году эти предсказания стали сродни пророчеству. В мире почти не осталось товаров, на обратной стороне которых, где-нибудь в уголке, не притаилась бы надпись «Сделано в Китае». Предполагалось, что вскоре Китай начнет задавать тон мировой финансовой системы – и недалек тот день, когда на смену доллару придет юань.

К 2015 году МВФ включил китайский юань в перечень резервных валют наряду с долларом. Пророчество сбылось. Кризис разразился после того, как в 2018 году КНР сбила над Южно-Китайским морем три американских истребителя и пригрозила развязать Третью мировую войну. США в ответ запустили два авианосца. Все могло закончиться весьма плачевно, если бы Россия при поддержке Евросоюза не пригрозила испепелить обе стороны в ядерном огне, если те не сбавят обороты и не разрешат конфликт мирным путем.

В том году весь мир взглянул на самую могущественную нацию в мире и вдруг осознал, что на деле она уже не самая могущественная – и перестала таковой быть уже довольно давно. На мировом троне восседал не Дядя Сэм, а Китайский Дракон, игравший в шахматы с Русским Медведем. Китай вдруг перестал быть восходящей сверхдержавой. Ведь его солнце уже взошло. Англия же, напротив, стала чем-то вроде Бермудского треугольника.

– Отца это, разумеется, не обрадовало, – заметил Коммон, когда мы с ним обсуждали тогдашнее положение дел в мире. – Но этот урод никогда не был доволен. Я сказал, что, если он хочет выставить меня из дома, пусть отошлет на другую сторону океана. Из-за этого мы с ним немного повздорили.

– Что произошло?

– Мы немного повздорили, – повторил он.

Когда пришло письмо из университета Цинхуа в Пекине, Джулиус ответил согласием. Это был шанс уехать подальше от отца. Спустя два месяца он улетел, взяв с собой лишь пару вещей: любимую футболку на тему «Звездных войн», старую, видавшую виды читалку электронных книг и, будто в последний момент, ноутбук. В котором хранились его грандиозные планы насчет системы идентификации и все остальные более или менее удачные идеи, когда-либо приходившие ему в голову.

– Ему хотелось наследия, – поделился Коммон, пересказывая мне эту историю спустя десятки лет. – Хотелось сохранить фамилию Гунасекара и все в таком духе. Но я не собирался делать ему такого одолжения. Я хотел уйти и сжечь все мосты.

– Звучит жестоко, – заметил я.

Коммон сверкнул взглядом.

– Жестоко? – рявкнул он. – Со своим мнением можешь валить к черту. – Затем, секундой позже, как я и ожидал, добавил: – Прости, Пат.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаешь, – сказал он в ответ. – И никогда не поймешь.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ БОТА-ВЕРИФИКАТОРА: НЕПРОВЕРЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ ИЛИ ИСТОЧНИКИ СОМНИТЕЛЬНОГО КАЧЕСТВА. ЦЕЛОСТНОСТЬ СТАТЬИ ПОД ВОПРОСОМ.      

Возможно, Ноэль отдалился от сына не так сильно, как это представлял сам Джулиус, ведь в какой-то момент отец завел на его имя скромный, но вполне активный портфель из сберегательных вкладов, биржевых опционов и акций. Выходя из самолета в Пекине, Коммон был куда богаче, чем большинство людей его возраста. И пока университет Цинхуа поглощал львиную долю средств на его банковском счете, в банке у Джулиуса все еще оставались деньги – вполне достаточно, чтобы при желании вести в Китае достойную жизнь. Отдавая должное Ноэлю Гунасекаре, могу с уверенностью заявить: для сына он делал все, что мог.

Рассказывая мне эту историю, Коммон опустил одну деталь. И, как я выяснил впоследствии, деталь крайне важную. Видите ли, когда Коммон уехал, Китай как раз приступил к новому проекту довольно спорного свойства. Идея заключалась в том, чтобы снабдить абсолютно каждого гражданина страны общедоступным кредитным рейтингом. Если ЭБИ была невольным прототипом удостоверений ООН, то «Социальный кредит», как позже стали именовать этот проект, можно назвать предшественником NumberCorp. Предшественником, который на деле оказался той еще банкой с червями.

Помню, как однажды спросил Коммона, на что был похож Китай.

– На что он был похож? Странный вопрос. На Китай, конечно, – с ухмылкой ответил он. Джулиус был в хорошем настроении. – О, ты имел в виду для меня.

Университет Цинхуа, в котором учился Коммон, был домом для пятидесяти тысяч самых светлых умов страны. По соседству располагался Пекинский университет. Вкупе с еще пятью заведениями эта пара вузов кормила громадные комплексы торговых центров и технологических компаний. Сотни человек занимались исследовательской работой, сражаясь друг с другом на переднем крае науки; их конкуренты находились буквально на расстоянии броска: учились в тех же университетах, обедали в тех же ресторанах, делали покупки в тех же торговых центрах.

– Когда я только прилетел, то остановился в самом роскошном отеле, какой только смог себе позволить, – рассказал мне Коммон. – Отели в разных местах планеты мало чем отличаются друг от друга. Есть ты, есть персонал, а уже ПОТОМ – окружающий мир. Хорошее место, чтобы оглядеться и где можно потом укрыться.

На второй день я позавтракал и вышел на улицу, чтобы прогуляться. Видимо, хотел дойти до университета. Я шел, и шел, и шел, и шел. Повсюду меня окружали люди. Время от времени кто-нибудь из них задерживал на мне взгляд, и я замечал на их лицах выражение «О, иностранец – игнорировать», после чего они резко отворачивались. В воздухе смердело.

В итоге они – все эти миллионы лиц – стали казаться мне совершенно одинаковыми. Единственное, что объединяло их друг с другом, – это полное безразличие ко мне, а единственное, что объединяло их со мной, – это земля, по которой мы ходили. Я подумал: в Пекине живет шестнадцать миллионов человек, и никому из них нет дела, жив я или мертв. Я в жизни не испытывал большего одиночества. А попав туда, я уже не мог вернуться обратно. Для меня не было пути назад.

Но меланхолия не могла длиться вечно. Коммон взялся за дело, и вскоре его пригласили в координационный офис. Обмен рукопожатиями. Уточнение расписания. К тому же Джулиусу нужно было где-то жить.

Для этого он заручился помощью неожиданного союзника – молодого студента-экономиста по имени Аарон Коталавала. Именно здесь в нашей истории и появляется тот самый человек, который в настоящий момент стоит у руля «Атлантиды». Коталавала был на год старше Коммона: высокий, худощавый и абсолютно безупречный. Каждое утро он с первыми лучами солнца совершал привычную трехкилометровую пробежку.

Можно сказать, что в Китай Аарон Коталавала попал по воле случая – после того как на кого-то напал в ночном клубе Коломбо. В лучших традициях Шри-Ланки этим кем-то оказался сын на редкость своенравного министра. Рейндзи Коталавала, который был настоящим магнатом в сфере недвижимости, отослал сына в Китай, прежде чем до него успели добраться головорезы министра. Местным студентам он нравился: при всех своих плейбойских замашках учился Аарон блестяще. На мандаринском он говорил, как урожденный китаец, и не жалел денег.

Разумеется, это тот самый Аарон Коталавала, который впоследствии станет печально известным директором по развитию бизнеса в NumberCorp и основателем самой элитной на планете сети жилых комплексов.

Жизнь в университете Цинхуа, судя по всему, была непростой. Китайская система образования известна своим экспериментальными педагогическими методиками. Сейчас в моде нейронные загрузки. Во времена Коммона в ходу было чередование обучения под гипнозом и самостоятельных исследований. Программа, за которой была закреплена стипендия Джулиуса, называлась «Омут». Учащихся сообща подвергали серии испытаний, которые по большей части сводились к реальным правительственным исследованиям. Каждого студента прикрепляли в качестве ученика к одному из именитых исследователей и требовали работы с широким спектром тем – головокружительной смесью из компьютерных наук, физики, математики, социологии и экономики. Научные руководители обладали полным контролем над тем, как долго студенты будут обучаться под их началом – и какова будет их финальная квалификация.

Именно здесь Коммон встретил человека, ставшего еще одним звеном в нашей истории и предоставившего большую часть технических деталей, – Лю Хэна.

Семья Хэна вот уже на протяжении трех поколений состояла в научных кругах Китая. Хэн был – и остается – человеком довольно крупным, почти что до неприличия высоким, великаном из страны, не привыкшей к великанам. Его описывают как отчужденного, сродни монаху. Тогда его манера речи была такой же, как и сейчас: тихой, размеренной, солидной и с легким заиканием.

Рассказывают, что однажды в пятницу эти двое сидели в маленьком ресторанчике под названием "Медленная лодка" – слегка захмелевшие и глубоко погруженные в собственные мысли.

Только представьте их. Коммон, одетый в однотонную черную футболку и такие же джинсы («Стиль – следствие практичности. Черный было проще отстирать»). Цинхуа удалось искоренить толику того Коммона, который когда-то совершил посадку в Пекине; его волосы были аккуратно подстрижены, а ногти не обкусаны до крови; к тому же теперь он носил туфли. Хэн был одет в свободный белый костюм и выглядел полной противоположностью Джулиуса: черный и белый; низкий и высокий; суматошный и собранный.

Подошла официантка. Три шота чистого рома для иностранца в черном; бокал вина для высокого китайца. Она не знала, что эти двое столкнулись с серьезной проблемой: приближалось время подачи заявок на проекты, но ни у одного из них не было подходящей идеи. Пока что они решили только одно – что, независимо от темы, будут работать вместе.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ БОТА-ВЕРИФИКАТОРА: НЕПРОВЕРЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ ИЛИ ИСТОЧНИКИ СОМНИТЕЛЬНОГО КАЧЕСТВА. ЦЕЛОСТНОСТЬ СТАТЬИ ПОД ВОПРОСОМ.

Времени оставалось мало. Цинхуа не устраивали вторичные работы – Джулиус с Хэном уже пробовали этот путь. А легионы местных студентов и без того проредили доступные им проекты. Пара друзей была близка к отчаянию. Каждый из них предлагал тему, после чего другой разносил ее в пух и прах. Об этом я узнал лично от Хэна. Как я и говорил, мы с Хэном знакомы далеко не первый год.

Последняя идея была проста: откопать старую систему идентификационного блокчейна, но на этот раз сделать его правильно.

Биткойн-блокчейн – это довольно старый проект, и если я не привел вам подробного объяснения его работы, то лишь в силу своего же правила – воздерживаться от описания технических деталей. Биткойн и сам стал первой в мире революционной валютой, хотя по-настоящему революционного в нем было не так уж много; разработанный неуловимым Сатоси Накамото (личность которого осталась нераскрытой), «Биткойн» так и бурлил возможностями, грозящими подорвать правительства целых стран: беспошлинные международные переводы, денежные транзакции, которые не мог остановить ни один банк и ни одно правительство, и так далее. Ему, однако же, так и не хватило пользователей, чтобы устроить настоящую финансовую революцию. Эти успехи достались уже последователям «Биткойна», а поскольку к тому моменту их развитие финансировали банки, старая система сдержек вновь взяла верх.

Тем не менее все они опирались на так называемый блокчейн: журнал из последовательных, связанных в цепочку транзакций.

Представьте компанию, выпускающую кредитные карты; история транзакций по конкретной карте хранится внутри компании и, как правило, доступна только ей. Если компанию взломают и изменят эти данные, история карты будет утрачена. «Биткойн» решил эту проблему, распределив копии транзакций между всеми пользователями блокчейна.

Каждый пользователь сети хранил у себя полную копию журнала транзакций, а быть частью сети он мог лишь в том случае, если постоянно сравнивал свою копию с остальными и поддерживал их идентичность. В случае расхождений – если запись пользователя оказывалась изменена или он отказывался принимать глобальный консенсус – его исключали. И точка. Хакер, попытавшийся взломать такую сеть, был вынужден иметь дело не с одной системой – ему пришлось бы одновременно проникнуть в сотни тысяч компьютеров. А поскольку история хранилась в виде линейного списка – каждая транзакция поверх предыдущей, изменение их порядка было настоящим вычислительным кошмаром – можно сказать, невыполнимым на практике. Суть блокчейна в консенсусе. Или, говоря политическим языком, в демократии.

За прошедшие с тех пор годы многие нашли этой системе применение для задач открытой идентификации – этим занимался даже Коммон, что я детально описал в первой статье из этой серии. Коммон решил переделать эту систему. Вместе с Хэном они разработали сеть, которая умела хранить имена, номера паспортов, физические адреса и адреса электронной почты. Для защиты пользовательских данных он использовал шифрование; если кто-то еще хотел увидеть ваше удостоверение, ему нужно было вначале сгенерировать запрос на доступ к копии ваших незашифрованных данных и заверить его электронной подписью; если вы заверяли этот запрос собственной подписью, то другой пользователь мог посмотреть ваши данные, а вы, в свою очередь, – его.

По сути, именно так «Номер» работает до сих пор: да, шифрование стало лучше, а электронная подпись скрыта за фасадом карт, приложений на смартфонах и простых щелчков по кнопкам, но под капотом все устроено точно так же. Я более чем уверен, что Коммон представлял, как офицер полиции останавливает машину и просит водителя показать удостоверение. «Я покажу вам мое, если вы покажете свое», – говорит он, описывая эту систему студентам в Беркли. В ответ они обычно смеются.

Спустя полтора года их учеба подошла к концу. Все трое успешно закончили университет. Аарон Коталавала вернулся на Шри-Ланку. Хэн тоже пошел свой дорогой; в Цинхуа ему предложили место в аспирантуре. Для них система идентификации была всего лишь любопытным проектом; теперь он был завершен – конец истории. Но только не для Коммона – Коммона, который, буквально пылая от открывшихся возможностей, предложил свой код ООН, а затем создал на его основе целую компанию.

Остальное, как говорится, история.