Архивы Watchmen Press

Тип содержимого: необработанный текст

Канал: Н/Д

Предупреждение: 302; содержит ошибки и, возможно, непроверяемые ссылки на источники. Отложить публикацию до подтверждения.

КОММОН. ИСТОРИЯ

Патрик Одомир Удо

Джулиус Коммон родился 3 сентября 2000 года.

Тот год вошел в историю. Во Франции в первый и последний раз потерпел крушение легендарный «Конкорд», похоронив на ближайшие два десятка лет рынок сверхзвуковых коммерческих самолетов. В озеро Тагиш упал метеорит, о котором вскоре забыли. Забилось первое искусственное сердце. Израильские войска покинули Ливан после 22 лет скитания по районам боевых действий. Рынок NASDAQ, достигший максимума в 5132.52 пункта, ознаменовал начало краха, постигшего знаменитый пузырь доткомов.

А тем временем в Старом Квебеке, Канада, шри-ланкийский иммигрант Ноэль Гунасекара и уроженка Квебека Серафина Коммон обнаружили, что у них и правда родился мальчик.

Ноэль, высокий и угрюмый мужчина, приехал в Канаду за несколько лет до этого, сбежав со Шри-Ланки из-за преследований коммунистической партии ДВП. Серафина, миниатюрная учительница с горячим нравом, успела пройти через катавасию первого брака, после которого ей достался дом, собака и целое море долгов. Он был смуглым худощавым баламутом, который менял работы как перчатки. Она – тонкой, как ива, с лицом в форме сердца и сердитым взглядом. В сети их фото почти нет.

Знакомые описывали их брак как несчастливый. «Они любили друг друга, но, знаете, некоторые люди просто не созданы для того, чтобы быть вместе, – сказала Анжела Коммон, сестра Серафины, вскоре после этого скончавшаяся от лейкемии. – Когда родился мальчик, мы думали, что это пойдет им на пользу. Сделает их чуточку счастливее».

Какое-то время так и было. Джошуа Джулиус Гунасекара был здоровым ребенком, который, по общему мнению, отличался неуемным любопытством. За то время, что я знал Джулиуса лично, мы подолгу обсуждали наше детство – обычно если под рукой оказывался избыток вина. Юный Джулис, по-видимому, был весьма умен и сохранил теплые воспоминания о жизни в Канаде. Он помнит старый просторный дом Серафины; помнит свои школьные успехи; помнит Ноэля, который не чурался тяжелой работы и мало-помалу помогал им выбраться из долговой ямы, обеспечивая финансовое будущее семьи.

Теперь от их дома ничего не осталось: когда я посетил то место по случаю нашего запуска в Канаде, оказалось, что весь квартал превратили в фабрику синтомяса. Коммон остался сидеть в машине со странным выражением на лице. Я впервые видел его таким расстроенным.

Если в мире и было что-то, способное заворожить юного Джулиуса, то это компьютеры. Он был гиком третьего поколения – слишком молод для историй о мейнфреймах и даже успехах доткомов, но достаточно зрел, чтобы увидеть зарождение социального интернета. Он взрослел вместе с Facebook, Twitter и Reddit, Flickr и TinyChat. Просматривая старые интернет-архивы, я могу лишь гадать, каково было расти в ту эпоху. Первые два десятилетия 2000-х представляли собой довольно занятную смесь процветания, страха, открытий и инноваций; новости, будто в шизофреническом бреду, метались между репортажами о боевых действиях и новых компаниях, обещавших перевернуть нашу жизнь. Странные были времена: тот мир поклонялся героям иного рода – мужчинам вроде Илона Маска, грезившего полетами к Красной планете; женщинам в духе Ангелы Меркель, сумевшей практически в одиночку удержать от развала экономику коалиции, члены которой сражались друг с другом на протяжении большей части истории; девушкам, похожим на Малалу Юсуфзай, которая бросила вызов терроризму и получила пулю в голову. Повсюду расцветали социальные сети, стартапы в Кремниевой долине оценивались в баснословные суммы, а везде, куда ни глянь, ощущалась непреодолимая тяга к предпринимательству. «Сделай что-то свое!» – этот слоган можно по праву считать визитной карточкой тех времен. Лично у меня сложилось впечатление, что мир, разочаровавшись в религии и разлюбив демократию, стал искать новую надежду посреди всеобщего отчаяния.

В такие времена довелось жить Джулиусу. Судя по добытым мною данным, немаловажную роль в те ранние годы сыграл его отец – Ноэль Гунасекара, неудовлетворенный жизнью бунтарь, который заставлял мальчика смотреть новости и иногда по пути домой заходил в публичную библиотеку, после чего отец и сын целыми неделями корпели над учениями Джона Локка, Зенона и Декарта – физическими книгами, которые сдавали в аренду до того, как эту индустрию разрушили Kindle и iPad. Люди, которые помнят Джулиуса ребенком – а таких всегда оказывается на удивление много, стоит человеку стать знаменитым – рассказывали, что он часто дожидался отца у входа в их дом с тремя спальнями, глядя на мир глазами любопытного щеночка.

Но все это лишь предыстория. По сути же наше повествование начинается в июне 2013 года, после события, получившего название «инцидент Сноудена». Тогда активист по имени Эдвард Сноуден раскрыл конфиденциальные материалы, касавшиеся американской разведки, в деталях описав широкомасштабную программу слежки PRISM. Материалы этого сокрушительного разоблачения были опубликованы на двух новостных сайтах старой закалки, The Guardian и The Washington Post. Большая часть этого инцидента не имеет отношения к нашей истории, за исключением одного обстоятельства, которое сильнее всего ударило именно по простым обывателям: судя по обнародованным данным, к программе PRIMS были причастны Facebook и Google, которые делились сведениями с американским правительством.

На какое-то время шумиха охватила весь мир. Разоблачение не только выставило в неприглядном свете стратагему «мир через контроль», которой на тот момент следовали Соединенные Штаты; оно заставило людей задуматься, какой смысл несет в себе демократия и контроль со стороны государства. А еще раскрыло многим суровую правду жизни: с самого начала века люди выставляли на всеобщее обозрение свои лица, мысли, религиозные убеждения, неприятности на работе и привычки; Facebook, Twitter, Orkut, Google Plus лишь упростили дело, и всего за десяток лет практика обобществления личности охватила миллиард человек. Социальные сети знали о человеке больше, чем кто бы то ни было на планете, – а теперь эта информация оказалась в руках некоего теневого агентства, подконтрольного правительству США.

Именно раскрытие PRISM стало главным фактором, объяснявшим неуемный интерес Джулиуса к компьютерам и социальным сетям. Судя по тем немногим данным, которые мне удалось собрать за годы поисков, он был ими буквально одержим. Вот как о нем вспоминает Анна Крисмати, которая училась с Джулиусом в одной школе: «Иногда он впадал в какой-то рассеянный транс. Готова поклясться, он и правда забывал то, что знал раньше. Это напоминало обновление библиотеки. Ты выкидываешь старые книги, чтобы освободить место для новых. В таком состоянии разговаривать с ним было бесполезно – просто гиблое дело, – если только речь не шла об алгоритмах социальных сетей и других подобных вещах. Но если ты хоть немного разбирался в этой теме, он был готов разговаривать с тобой часами».

Это определенно стало для Джулиуса поворотным моментом. Спустя много лет во время одной из наших бесед он открыл страницу, которую сохранил еще в далеком прошлом: это была ветка форума на ReadTorrent, открытом клоне Reddit на основе пиринговых сетей BitTorrent. Кто-то завел обсуждение на тему PRISM. Потом другой пользователь ввернул идею PRISM 2.0: по его словам, это будет сеть, существующая не только в мобильных телефонах и интернет-браузерах, а повсюду; сеть, которая будет наблюдать и записывать все, что вы делаете. «ПОЛИЦЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО! ПОЛИЦЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО!» – завопил кто-то в ответ.

Потом появился новый участник дискуссии, который добавил: что ж, если вы собираетесь вести за людьми наблюдение, почему бы тогда не воссоздать «1984» во всей красе? Почему бы не измерять их влияние на мир и других людей и использовать эту информацию в качестве основы для социальной сети? В конце концов, именно так устроена реальная жизнь – чем больше у вас влияния, тем более важным вас считают. И талант здесь ни при чем.

Когда сотня троллей наконец умолкла, инициатор дискуссии вернулся в ветку с глубокомысленным комментарием: конечно, если бы мы могли включить в систему определенные социальные ценности и нормы поведения, за соблюдение которых люди бы получали некое вознаграждение… то «хорошие парни» оказались бы наверху и остальные последовали бы за ними под действием социального давления… при должном масштабе мы могли бы навязать обществу хорошие социокультурные установки… это было бы сродни закону, только за его исполнением следила бы не горстка законотворцев, а общество в целом.

Пусть люди сами следят за своим поведением и за счет этого поднимаются по социальной лестнице.

А почему бы и нет?

Этот вопрос годами витал в воздухе. Почему бы и нет?

Это был мысленный эксперимент, который жил своей тихой жизнью и курсировал среди представителей интернет-интеллигенции, уютно устроившись среди форумов и непотизма в ожидании, пока его не воплотят в реальность. В ожидании, полагаю, Джулиуса Коммона.

Сам Коммон объяснял это довольно интересным образом.

– Знаешь, что такое доверие? – однажды спросил он меня. – Что такое доверие между двумя людьми?

Подумав, я неуклюже выдал ему определение из Оксфордского словаря. Коммон усмехнулся и покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Доверие показывает, насколько хорошо ты можешь предсказать поведение другого человека в любой конкретной ситуации. Это может быть разговор, это может быть пожар – но если у тебя есть внутренняя ментальная модель, предсказывающая, какой будет реакция этого человека, и эта модель точна, значит, есть и доверие.

– Так что же нужно для создания такой модели? Нужны данные. Информация. А значит, чтобы кому-то доверять, ты сначала должен навести о нем справки. Чем больше ты знаешь о человеке, тем лучше твоя модель. Если я могу представить тебя, как человека в контексте общества, в некоем виде, понятном другим людям, и сделать эту информацию общедоступной, то твой кредит доверия становится больше. – Он развел руками, охватив одним грандиозным жестом всю Кремниевую долину. – И как раз этим, Патрик, мы здесь, по сути, и занимаемся. Выстраиваем доверие в мире, который забыл, что это такое. Разве это не поэтично?

Дальше дела у Гунасекаров пошли в гору – во всяком случае, на бумаге. Нам придется временно переключить внимание с сына на отца. Ноэль Гунасекара добился успеха: работая в общественном транспорте, он потратил много лет на планирование и разработку нового поколения гибридных автоматизированных трамваев – да, тех самых, что сейчас ездят по нашим улицам.

Записей о Гунасекаре сохранилось не так много, но все указывает на то, что он был целеустремленным человеком, ожесточенно влюбленным в свое дело.

«Ноэль? Хороший друг, немного чокнутый, – прокомментировал доктор Ахамед Тофик, знаменитый активист на ниве изменения климата, который в настоящее время отвечает за климатическую политику Великобритании. – Я знал его, когда мы оба работали в Вестоне. Иногда у него в глазах появлялась особая искорка, и я не успевал оглянуться, как он уже начинал продвигать очередную идею полудюжине человек. И это при том, что он был, по сути, лаборантом без ученой степени. Да еще и знатным подстрекателем – все время выводил людей из себя. Но должен заметить – знаний он вобрал в себя столько, сколько большинство из нас не успевает усвоить даже за время аспирантуры, и именно благодаря ему у нас есть действующий транспорт, верно? Как говорится, не суди книгу по обложке?»

Первоначальный проект своего трамвая Ноэль продал компании Transport for London, которая впоследствии отдала его на аутсорс. Пройдет еще пятнадцать лет, прежде чем трамваи окончательно вытеснят старые красные автобусы, но этот факт для нашей истории не так важен. Гунасекары неожиданно разбогатели. Или, как минимум, обзавелись неплохим состоянием.

На домашнем же фронте все шло не так гладко.

Начнем с того, что Ноэль, по-видимому, был слегка разочарован в своем сыне. Джулиус почти не унаследовал огненный отцовский нрав. Школьные друзья – сам он их, впрочем, называет «знакомыми», но никак не друзьями – описывают Джулиуса как нелюдимого человека. «Странный тип», – прокомментировал один из них. «Просто он не был одним из нас», – заметил другой. «Много, очень много спорил, особенно с учителями, – сообщил мне третий. – Учителя его тоже любили, но, думаю, и немного ненавидели. Бывали дни, когда нам хотелось, чтобы он просто заткнулся».

На Ноэля все это не произвело ни малейшего впечатления.

– Мой отец, – задумчиво поделился со мной Джулиус, – был отнюдь не глуп, но он принадлежал к старому поколению. В его понимании человек должен всю жизнь тягать грузы, играть в крикет и все такое прочее. Он стал блестящим инженером, но так и не понял, почему я был настолько на него не похож.

– Думаю, мой во мне тоже был разочарован, – признался я.

Коммон пожал плечами.

– Ты читал книгу «Правило четырех»?

Я, понятное дело, не читал.

– «Сын – это обещание, которое время дает мужчине; гарантия, что все, чем он дорожит, однажды будет сочтено глупостью, а тот, кого он любит больше всех на свете, поймет его превратно», – процитировал Коммон. – Так уж устроен мир. Так было и так должно быть.

Но разочарование в собственном сыне было не единственным злоключением, выпавшим на долю Ноэля. Его брак разваливался на глазах. Деталей сохранилось мало, но я знаю, что он часто ссорился с женой. Из-за чего – Джулиус мне никогда не рассказывал, но однажды поделился одной на удивление интимной подробностью. После каждой такой стычки Ноэль обычно уходил из дома, давая Серафине время остыть, а утром Джулиус на цыпочках спускался по лестнице, собирая разбросанные книги и мелкую утварь. Иногда, после особенно скверной ссоры, он замечал на них кусочки липкой ленты, а в случае книг – капли слез там, где Серафина пыталась их склеить. В конечном счете эти перепалки, по словам самого Джулиуса, поглотили их взаимоотношения без остатка, охватив все вокруг подобно лесному пожару. Насколько я знаю, характер у Серафины Коммон стал довольно тяжелым – любвеобильность уживалась в ней с отчужденностью, готовностью вспылить от малейшей провокации.

После многих лет ссор Ноэль принял неожиданное решение – переехать в Далвич, Англия, сорвав свою семью с насиженного места в Канаде. Возражения Серафины были отклонены, и вскоре Джулиус оказался перед совершенно незнакомым домом на незнакомой улице.

Формально Далвич был весьма приличным местом для жизни. Низкий уровень преступности, капелька истории и не так уж мало известных имен, которые приезжали в город или покидали его; несмотря на все веяния современности, Далвич-Виллидж все еще цеплялся за образ самобытного английского городка. А еще, как заметил Джулиус, отличался «нелепой дороговизной», зато Ноэлю представился последний шанс «исправить» сына, отдав его в «правильную» школу. Возможно, Ноэль надеялся найти в Далвиче толику спокойствия и примирения.

Но этому не суждено было случиться. Серафина воспылала к Англии жгучей ненавистью. В Квебеке у нее остались семья, люди, которые ее знали (и уважали); Далвич был для нее новым и чуждым местом. Она сменила несколько работ: администратор в сети магазинов одежды, менеджер по персоналу в Ess 3, владелица провального бизнеса в сфере персонализированных смартфонов. И между делом пыталась отучить Ноэля от виски.

Но все было впустую. Отправив сына в интернат, Ноэль, похоже, потерял всякий интерес к семейным делам; вечера он начал проводить в своем кабинете за бутылкой.

Со временем он все больше налегал на спиртное, а она становилась все более резкой и злопамятной, что лишь усугубляло напряжение в их браке. Уже на второй год жизни в Англии их перебранки стали набирать обороты. Порой тишину ночи пронзали громкая ругань, плач и звуки бьющихся предметов; после такого один или даже оба родителя исчезали из дома на добрую часть месяца.

Коммону тогда было пятнадцать – достаточно, чтобы во всем разобраться. Он винит отца.

– Ему надо было просто уделять ей больше внимания, – отмечает он. – Моя мать привыкла жить в окружении людей. А он увез ее, лишил всего, что она имела.

А что же сам Коммон?

В юности Джулиус тайком от родителей торговал наркотиками. Но не в привычном смысле: дело было под стать его навыкам. Продажи велись онлайн, используя в качестве посредника один из скрытых в интернете наркорынков. Время от времени Джулиус оптом закупал большую партию, используя заначку биткойнов, многократно пропущенных через криптовалютный миксер для соблюдения анонимности. Партии разбивались на «безопасные» дозы и отсылались на адрес – но не самого Джулиуса, а Майкла Рамана по прозвищу Весельчак, 20-летнего скинхеда, который жил от него в трех улицах. Весельчак через посредников платил Джулиусу наличными, а Джулиус реинвестировал эти деньги в биткойны.

Помимо прочего, это сотрудничество обеспечило ему защиту: в школе никто и пальцем не смел тронуть Джулиуса Гунасекару. Его родителям – когда они были дома – нередко приходилось открывать дверь сурового вида парням, которые неловко переминались с ноги на ногу, пока к ним не выходил сам Джулиус. Затем деньги переходили из рук в руки.

Раман, впоследствии получивший семь лет тюрьмы за многочисленные случаи нападения и употребления наркотиков, подолгу болтал о том, как восхищался Джулиусом. «Смышленый был пацан, – сказал он много лет спустя в интервью газете Times, уже после того, как улеглась вся эта шумиха. – Мы не вели дела с тем, что могли бы вынюхать ищейки. Интересно, как бы он сейчас отнесся к этой затее?»

Джулиус не скрывает эту страницу своей жизни.

– Со всей справедливостью можно сказать, что меня к этому принудили обстоятельства. Но есть в этом и доля иронии, – заявил он как-то всему миру в интервью Tanner Report. – Все, что вы видите в сети насчет предпринимательства? Выходи в люди, открывай бизнес, добейся его жизнеспособности и так далее и тому подобное? Один в один работа наркодилера.

У меня до сих пор хранится эта запись. С кристально четкими голосами.

– По сути, фундамент моего будущего был заложен как раз в те годы, – продолжал Джулиус, рассказывая о своем возвращении уже в роли создателя вездесущего «Номера». – В какой-то момент я взялся за изучение истории с точки зрения вычислительной техники. А затем меня вдруг осенило, что история человеческой цивилизации – это по большей части история устойчивых систем. Люди их никогда не замечают, пока эти системы не окажутся у них прямо перед носом и об их приходе не начнут вовсю трезвонить колокола. Сельское хозяйство. Христианство. Огнестрельное оружие. Экономика индустриального общества. Пиринговые сети. Выберите любое крупное событие в истории, и я назову стоящую за ним систему.

Возьмем, к примеру, биткойн. Настоящая революция в денежной сфере. Возможность вырваться за рамки прогнившей системы. Пиринговые сети и пиратские сайты? Нарушение авторских прав, воровство – несомненно, но именно благодаря им американская культура обогнула земной шар, не ограниченная бутылочным горлышком цены или доступности лицензионного контента. Американские фильмы и сериалы стали проецировать американские мечты и кошмары на весь остальной мир. В каждой великой системе под внешним слоем обертки скрывается куда более масштабный эффект.

Как и сельское хозяйство, все эти системы имели последствия, выходящие далеко за рамки первых десятилетий их существования. Весь фокус в том, что система должна быть устойчивой. У людей должно хватать мотивации, чтобы поддерживать ее функционирование. И если мотивации хватает, то вуаля – вот и ваш вершитель истории.

Пауза.

– Прямо сейчас вы, наверное, чувствуете себя немного Алисой? М-м-м? Будто падаете в кроличью нору?

Затем ведущий Tanner Report начинает заверять Джулиуса в том, что понимает его намек.

Я практически вижу, как лицо Коммона еще больше расплывается в надменной улыбке.

– Что ж, – продолжает он. – Путь туда занял у меня немало времени, но я знал, чего хочу. Эти системы настолько сильны и настолько… глубоко вплетены в нашу жизнь, что стоит взглянуть под ноги и осознать, как далеко нас завели их последствия, и ты будешь поражен до глубины души. Я хотел стать тем, кто создает эти системы. Хотел стать тем, кто несет перемены.

– Так объясните мне, – после долгой паузы спрашивает ведущий. – Каким же образом начинающий наркоторговец достиг ваших теперешних высот?

Что подводит нас ко второй половине головоломки – Арабской весне.

Позвольте объяснить вам контекст происходящего. Серия протестов, получивших название «Арабской весны», которая теперь почти не упоминается в хрониках, представляла собой беспорядочную войну, развернувшуюся на Ближнем Востоке: большинство людей узнали о ней лишь благодаря тому, что это был один из первых военных конфликтов, в котором простые граждане взяли верх над новостными корпорациями при помощи социальных сетей. В ответ на определенные события правительство небольшой (и ныне несуществующей) страны под названием Сирия развернуло зверские репрессии против своего же народа. В ответ люди взялись за оружие и дали отпор. Вскоре в Сирии началась полномасштабная гражданская война.

Судя по данным историков, это был настоящий хаос. В отчаянии сирийские граждане бежали за границу – в соседний Ирак, Турцию, Грецию, всюду, куда только могли.

Арабская весна поставила перед миром любопытную задачу технического толка: к тому моменту, когда СМИ заполучили фото мальчика, прибитого волнами к берегу, количество беженцев, ожидавших регистрации в ООН, перевалило за четыре миллиона. Так встал вопрос об их идентификации. У многих не осталось никаких удостоверений личности; ни одна страна не хотела включать их в собственную систему идентификации из страха легализовать террористов (которые действительно скрывались среди беженцев) или создать громадный иммиграционный прецедент.

За десятилетия до этого с проблемой идентификации уже столкнулись специалисты по компьютерным наукам, у которых был готов ответ: открытый ключ. Специальный алгоритм генерирует два набора чисел – длинный, называемый закрытым ключом, и короткий, он же открытый ключ. Закрытый ключ используется для шифрования данных, расшифровать которые можно только при помощи парного ему открытого ключа. Открытый ключ конкретного пользователя известен всем, поэтому проверить его подлинность нетрудно: нужно просто применить соответствующий открытый ключ, и если программа не выдаст белиберду, значит, данные действительно принадлежат ему. Более того, если вы хотите отправить пользователю секретное сообщение, просто подпишите его открытым ключом, и тогда расшифровать послание сможет лишь закрытый ключ адресата.

Казалось бы, такая технология не могла устоять перед квантовыми вычислениями и другими прорывами, случившимися на нашем веку, но жизнь распорядилась иначе: чем искуснее мы становились во взломе этих кодов, тем лучше придумывали новые. Пьяный статистик в баре как-то рассказал мне шутку о том, что миллион мартышек, стучащих по клавишам миллиона печатных машинок, скорее всего, выдадут полное собрание сочинений Шекспира задолго до того, как вам удастся аналогичным способом хакнуть одного конкретного человека. Примерно то же самое – правда, уже от трезвого статистика – я слышал в одном онлайн-курсе.

В 2015 году группа волонтеров, назвавших себя Bitnation, развернула систему под названием «Экстренная блокчейн-идентификация». Сейчас данных об этом проекте почти не сохранилось; ЭБИ использовала криптосистему с открытым ключом, чтобы генерировать уникальные идентификаторы для людей без документов. С ее помощью можно было проверить родственные связи, принадлежность к определенной семье и так далее. Довольно современная организация удостоверений личности; надежная, быстрая и простая в использовании. Используя блокчейн «Биткойна», группа опубликовала все эти идентификаторы в открытом учетном журнале, который был распределен по всей планете и охватывал компьютеры всех онлайн-пользователей системы «Биткойн» – тогда их число насчитывало сотни тысяч. После публикации аннулировать идентификатор не смогло бы ни одно правительство; удостоверения надежно хранились в недрах интернета. Пока существует сама сеть, удостоверения пользователей останутся целыми и невредимыми и будут до скончания времен плавать между странами в виде битов и байтов: отказать в них уже не могла никакая отдельно взятая страна, правительство или компания.

– Я нечасто такое говорю, но это стало чертовой бомбой, – заметил Коммон.

Удостоверения личности одним махом оказались вне правительственного контроля. Поэтапно развиваясь, ЭБИ открыла беженцам доступ к социальной помощи и финансовым услугам. Первым делом система была приведена в соответствие с директивами ООН. Затем ее привязали к картам VISA. Так из сирийской войны родилось нечто, на первый взгляд, способное окончательно решить проблему глобальной идентификации. Эксперты писали о потенциале системы. Больше никаких паспортов. Никаких национальных удостоверений.

Звучит знакомо? Да, по сути, это и есть удостоверение ООН. Первый успех Джулиуса Коммона – революция в сфере глобальной идентификации, которую он продал сначала ООН, а затем и почти всем правительствам на планете, – был задуман в его подростковые годы. Юный Коммон, с его скукой, первоклассными умениями и жаждой успеха, вцепился в эту идею мертвой хваткой. Теперь у него наконец появился шанс. Потенциал для создания системы. Для создания того, что по масштабу последствий сможет стать, говоря его же словами, новым «вершителем истории». Возможно, он увидел в этом возможность произвести впечатление на Ноэля.

– Кажется, я на какое-то время позабыл обо всем остальном, – однажды сказал он мне, а затем со странным, неуклюжим смирением добавил: – Я, конечно же, начал экспериментировать с этой системой. Затем, в конце семестра я приехал домой и показал ее отцу, а тот, посмотрев, начал давать советы. Можно ли поменять вот это? Можно ли сделать графический интерфейс? Я подумал: «Черт возьми, а почему бы и нет?»

Именно так он и поступил: начал уровень за уровнем корректировать систему, пока у отца не закончились предложения и в нем, наконец, проснулся азарт. Это стало его первым серьезным проектом.

– Однажды ночью мне позвонил Ноэль, – рассказал мне доктор Тофик. Как выяснилось, Тофик, которому на момент этого интервью было почти семьдесят лет, ко всему прочему еще и проживал в Дареме. – И вот он говорит мне, что его паренек хочет открыть собственную компанию. Ноэль, надо сказать, отличный парень, но довольно напористый, если не считать тех случаев, когда упивался вусмерть. Я сказал ему: «Что ж, если твой сын хочет заняться бизнесом, поговори с бизнесменом». «Нет-нет», – настаивает он. А потом добавляет, что его сын разработал какую-то техническую штуковину. И он хочет, чтобы я на нее взглянул.

Тофик был сморщенным, почти что иссохшим старичком и, как говорят, отличался грозным интеллектом, время от времени нарушавшим границы социальных норм. Его неулыбчивое лицо расплылось в широкой усмешке.

– Надо отдать Джулиусу должное. Я и понятия не имел, что он увлекается технологиями, но это определенно было так. Он взял решение, которое ООН использовала для сирийских беженцев, и подправил его – настолько, что вы могли просто взять его программу и буквально в несколько кликов за секунды развернуть сверхнадежную и почти не поддающуюся взлому систему идентификации. Разумеется, она использовала все те же карты и прочую дребедень, но знаете, его технология была весьма неприхотливой, так что вам необязательно было тратиться на всякую чушь вроде дорогостоящих серверов – просто добавляй в общую массу новые ПК и сможешь за сущие копейки довести базу удостоверений до миллиона человек. Эта чертова штуковина заработала бы даже на картофелине, настолько она была легковесной.

Я, конечно, сказал ему, что это больше тянет на продукт, а не компанию как таковую, но Ноэль был уверен, что им удастся на этом заработать и решил все же открыть бизнес. Занял пост генерального директора, назвал себя предпринимателем и прочее и прочее. Его сын был этим не слишком доволен, но пошел на поводу у отца.

Система произвела эффект разорвавшейся бомбы – но вовсе не в том смысле, который в это вкладывал сам Коммон. Никто даже отдаленно связанный с правительством не хотел слушать ни Ноэля, ни Тофика. Шри-ланкийский иммигрант из Канады пытается что-то продать британцам? Не смешите. Старший Гунасекара смиренно стоял, дожидаясь, пока кто-нибудь из второстепенных министров уделит ему пять минут. Младший тем временем ходил взад-вперед по комнате без малейшего намека на интерес. На столе между ними медленно остывали нетронутые чашки чая. Иногда на встрече присутствовала секретарша; Джулиус требовал показать, каким ПО она пользуется.

Но все оказалось тщетным. Привычка Гунасекары прочить своего сына на роль вундеркинда не возымела успеха. Имя Тофика тоже не произвело должного впечатления – доктор был в не лучших отношениях с властями. В отчаянии Гунасекара пытался продавать решение коммерческим компаниям, но они просто подняли его на смех. После первой из множество грядущих неудач идентификационная система Джулиуса Гунасекары отправилась на полку, а ему самому пришлось и правда вернуться в школу.

Тем не менее именно творение Джулиуса – многократно улучшенное, но основанное на том же фундаменте – всплыло в ООН спустя пару десятков лет. Впоследствии удостоверение ООН было одобрено всеми уважающими себя странами. А после запуска «Номера» оказалось, что для него уже готова идентификационная система, и не какая-то, а Система с большой буквы, неразрывно связанная с каждым аспектом государственной деятельности и путешествий, – система, способная отслеживать миллиарды людей по всему земному шару и сумевшая пережить все от бунтов до полномасштабной кибервойны. Тот неудавшийся подростковый эксперимент стал настоящим сердцем NumberCorp. Арабскую весну Коммон помнит и по сей день: именно ее он использовал в качестве примера во время презентации новостной системы NumberCorp.

Не знаю, мог ли юный Джулиус спланировать все это еще в 2015 году, но он точно был очарован перспективами. Теория хаоса со мной, конечно, не согласится, но я бы все равно поставил деньги на ту китайскую поговорку: если бы не PRISM, Арабская весна и Ноэль Гунасекара, Коммон, скорее всего, не стал бы тем, кем мы его знаем, – а «Номер» так и остался бы голубой мечтой на одном из интернет-форумов.

Спустя два года родители Джулиуса развелись.

– Я не рассчитывал на такой исход, – сказал мне уже взрослый Джулиус Коммон по прошествии трех десятков лет. – Хотя остальных это, похоже, совсем не удивило. И от меня они ждали того же. Конечно, тогда мне казалось, что родителям просто стало скучно. Что они пробуют новое – как-то так. Я хотел, чтобы все закончилось побыстрее, – но от закона Мёрфи, понятное дело, никуда не денешься.

Закон Мёрфи: «Все, что может пойти не так, обязательно пойдет не так».

Ну разумеется.

На деле развод оказался далек от того быстрого и чистого разрыва, на который надеялся Джулиус. За последние годы его родители все больше и больше отдалялись друг от друга; нередко пьяная отчужденность Ноэля вынуждала Серафину искать утешения в компании других партнеров. Впрочем, подобные «грешки», как их называли соседи, водились и за самим Ноэлем – самым вопиющим из них стал случай с девушкой из их района. Когда вулкан наконец рванул, юный Джулиус оказался в самом центре огненной бури. Развод сопровождался пьяными драками, долгой судебной тяжбой и, наконец, гневной выходкой Ноэля, который отрекся от собственного сына.

– Когда-нибудь говорил своему отцу, что ты ему больше не сын? – как-то раз спросил он меня.

– Думаю, нет.

– Расскажи мне о нем. О твоем отце.

Джулиус слушал, запивая мой рассказ изрядным количеством сидра. Долго он не произносил ни слова.

– Мой отец был совсем другим, – наконец сказал Джулиус. – Он был умен, но все время озлоблен. Эта злость как раз и питала его ум. Но в итоге он выгорел. И его гнев обратился против нас.

Он снова выглянул в окно. Мы сидели в знаменитом своей эксцентричностью шри-ланкийском доме-самолете Джулиуса.

– Знаешь, что самое забавное? – спросил он, и я помню его слова так, будто это было еще вчера. – Тогда все было хорошо. У нас были деньги. И источник дохода. Мы были людьми среднего класса с амбициями под стать – просто гребаный идеал, по крайней мере, на бумаге. Еще несколько лет, и я бы поступил в Оксфорд, может, встретил бы девушку, сколотил состояние, остепенился… белый штакетник, два с половиной ребенка – все как полагается. Мои дети учились бы в частной школе и управляли собственным бизнесом. Внуки стали бы избалованными миллионерами. И спустили бы все деньги на ветер, чтобы круг повторился снова.

Круг. Все шло по плану. В нашей жизни был порядок. Но люди есть люди. Они ненасытны. Им всегда мало.

Он осушил стакан. За окном садилось солнце, и последние лучи золотили зеленые кандийские холмы. Одинокая шестиполосная трасса рассекала местность, вырастая из розовато-оранжевого моря, а затем снова исчезала за кромкой воды. Ассистентка в униформе подошла к Джулиусу и аккуратно забрала стакан из его руки.

– На сегодня с мистера Коммона достаточно, – сказала она нам.