Попасть в Китай в те дни было куда сложнее, чем сейчас. Даже при поручительстве Лю Хэна процесс оказался довольно странным и запутанным. Первым делом я отправился в посольство, где заполнил специальную форму: имя, имена и профессии родителей, попутчик(и), цель визита, принадлежность к корпорациям, их контактные данные, кредо, подробные данные об инвестициях (оставьте пустым, если не располагаете данной информацией). У меня взяли образец крови. Затем китайский бот прошерстил сеть в поисках любой доступной информации о моей персоне. В процессе он, судя по всему, постучался в цифровые двери АНБ, ЦРУ и еще целой плеяды трехбуквенных ведомств, так как в один из следующих дней ко мне зашел поболтать сотрудник из подконтрольного ЦРУ подразделения NumberCorp. Бот, по-видимому, был удовлетворен, поскольку в итоге меня пригласили в посольство и выдали список разрешенных рейсов.

Я будто попал в параллельную вселенную. Всю свою жизнь я пользовался плюсами американского гражданства: даже во времена медленного упадка США любой американец, кроме разве что преступников, мог просто зайти в аэропорт, забронировать рейс практически в любую точку света и отправиться в путь без особой суеты. Удостоверение ООН, основанное на всеобщем блокчейне, уже давно побороло бюрократию и юридические препоны, стоявшие на пути международных путешествий. Но одна страна упорно сопротивлялась переменам.

Посадка в Пекине была, пожалуй, самой странной, что мне довелось испытать за свою жизнь. Из иллюминатора я видел целое море облаков, растянувшихся по небу белыми прядями, будто авраамический Бог решил поиграть с ватой. Затем мы нырнули ниже; облачные пряди сменились буйством цветов, пульсирующих на фоне ночного города. Затем цвета превратились в улицы, и не успел я опомниться, как старый Comac C919 с легким ударом и едва ощутимым грохотом коснулся земли.

Нас окружили в ту же минуту, как мы сошли с самолета. Шесть дородных мужчин в опрятной и строгой одежде; грудь под рубашкой у каждого отливала странным блеском черного металла. На первый взгляд казалось, что они носят перчатки, но о дополненных людях я знал не понаслышке и прекрасно понимал, в чем здесь дело. Я знал, что в Китае к вопросу механических имплантатов подходили довольно строго: правом носить телесные дополнения обладали только военные, да и то лишь при условии, что за них было готово заплатить китайское правительство.

Остальные пассажиры бесследно испарились, повинуясь древнейшему из инстинктов.

– О! Лю Цзяньюй! – без видимого смущения воскликнул Хэн. – Эй! Ни чи лэ ма?

Один из них стушевался и начал что-то говорить в ответ – похоже, что это было вежливое извинение. Несмотря на свои габариты и имплантаты, он слегка горбился перед Хэном, будто ученик в присутствии учителя.

– Дуй, дуй, – ответил Хэн. Его собеседник с видимым облегчением кивнул остальным. – Патрик, этим джентльменам нужно проверить наши устройства и записать их идентификаторы. В наши дни лучше лишний раз перестраховаться, знаешь ли.

Мы были к этому готовы, так что свои гаджеты я отдал без лишнего шума. Это были всего лишь расходники – Chromebook, одноразовый андроид; все нужные мне данные хранились в облаке. Нас отвели в отдельную комнату, что-то вроде вестибюля, и где-то час я околачивался без дела, пока Хэн ненавязчиво выведывал информацию у Лю Цзяньюя.

Закончилась проверка так же внезапно, как и началась.

– Повезло нам, – заметили Хэн. Тем временем мы забрали наши сумки, убрали гаджеты (на которых теперь, скорее всего, был установлен шпионский софт) и направились к выходу.

– Твой друг?

– Студент.

О. Моя догадка оказалась верной.

– Похоже, он был не очень-то рад тебя видеть.

Хэн поднял глаза.

– Мало кто обрадовался бы встрече с учителем во время рабочей смены, – ответил он. – Особенно если этот учитель возвращается из Америки.

Я проследил за его взглядом в направлении безобидных на вид канделябров, украшавших громадное помещение, и вдруг испытал ощущение резкого шока. То, что я принял за лампы, на деле оказалось большим кластером камер – на жаргоне фотографов это называется «жучиными глазами».

– Завтра Лю Цзяньюя, скорее всего, отзовет государство, – добавил Хэн.

– Ему грозят неприятности?

Хэн пожал плечами.

– За знакомство со мной ему сделают выговор, но в отставку не отправят – слишком уж много денег они вложили в его тело. Нет никакого смысла сдавать в утиль отличного суперсолдата… что ж, я единственный, кто проголодался? Можем где-нибудь перекусить, пока ждем машину.

Ну что ж, тогда ладно.

Пекин обрушился на меня подобно цунами. Огромной волной шума, порожденной бескрайним серым морем из стекла и стали. Шестнадцать полос автомобильного движения обвивали нас в затейливом танце, превратившись в мельтешение цветов и рекламных объявлений. Или все же пропаганды? На половине из них был пятизвездный флаг Китайской Народной Республики. Над улицами петляли пешеходные переходы, точь-в-точь напоминавшие гигантскую металлическую паутину, которая оплетала собой весь город. Два вертолета с тихим жужжанием пролетели так низко, что в любой другой стране это было бы признано нарушением закона.

Пешая дорога (по моим ощущениям) заняла целую вечность: хотя от отеля нас отделяло всего пара километров, по пути будто пришлось продираться через нескончаемую толпу. Казалось, что люди пялятся на меня с нескрываемой ненавистью. Лишь спустя какое-то время я понял, что дело было в простом любопытстве. Темная кожа – таких, как мы, китайцы встречают нечасто.

В Китае, как объяснил Хэн, мне предстояло наблюдать. И докладывать. Ровно так же, как в Индии; ровно так же, как и бесчисленное число раз до этого. Лю Хэн поручился за меня как гражданин Китая и с точки зрения системы, чем-то напоминавшей философию конфуцианства, теперь нес ответственность за мое поведение. Наш визит должен был занять семь дней: три на то, чтобы побродить по городу, и еще три, чтобы обследовать университет Цинхуа, где учились Коммон и Лю Хэн и где семья Хэна обладала заметным влиянием, а я мог бы свободнее задавать вопросы.

– Хочешь, чтобы я все фиксировал? – спросил я, уже подумывая о том, чтобы купить камеру или внестудийный рекордер.

– Лучше ограничиться разговорами, – ответил Хэн. – Многие люди не станут говорить, если ты будешь их снимать. Предлагаю тебе просто вести записи.

К кафе подъехала машина.

– Езжай, – сказал Хэн. – Мне нужно встретиться со старыми знакомыми. Увидимся завтра за завтраком.

Я встал, пожал Хэну руку, сел в черное такси и вдруг почувствовал себя в одиночестве. Я заглянул в телефон. Три сообщения от Джулиуса; одно с извинением от Вурта; и еще одно от Парвати с вопросом, почему я давно не звонил. Все ли у меня в порядке? Такси отвезло меня в отель, который, к счастью, входил в уже знакомую мне гостиничную сеть.

@ДЖУЛИУС: Как там Китай?

«По-новому, – ответил я. – Необычно».

Первым, что меня по-настоящему шокировало, пожалуй, был университет Цинхуа.

Американские университеты обычно тяготеют к одной из двух крайностей: это либо взаимосвязанные центры социальной активности для представителей высшего класса, либо платформы цифровой аккредитации. Цинхуа был учебным заведением старого образца: громадная, плотно застроенная территория с разбросанными по ней студенческими общежитиями, микрокампусами и лабораториями. Сквозь университетский городок была проложена линия метро: вагон, в который мы сели, казался практически пустым, если не считать аккуратно одетой китаянки, у которой вокруг глаза были заметны характерные признаки фотографа, который ведет съемку при помощи дрона.

На этот раз я заметил камеры. Любопытство взяло надо мной верх: я попытался представить, что именно они видят.

Пожалуй, что ничего – ничего из ряда вон. Ровные толпы студентов, обтекающие преподавателей и университетских сотрудников наподобие рек из человеческой плоти. Они не выглядели одинаковыми и даже одевались по-разному, и все же в них было нечто схожее; создавалось впечатление, что если бы они могли выбрать одежду одного цвета, то именно так бы и поступили.

Судя по всему, Лю Хэн был здесь кем-то вроде знаменитости. Поразглядывав меня какое-то время, люди автоматически приходили к выводу, что я его ассистент; меня знакомили со все новыми и новыми лицами, профессорами, выдающимися студентами. Я почти ничего не понимал. У меня был пом-переводчик, который поддерживал мандаринский, но окружающие говорили на собственном диалекте.

Я наблюдал за ними. В общем и целом, они были хорошими людьми. Хотя селфи, на мой вкус, делали слишком уж часто. Все их поступки были ритуализированы куда сильнее, чем я ожидал. С другой стороны, именно так мы поступаем по отношению к чужакам: действуем чисто механически, пока не найдем рабочий вариант. Лишь впоследствии я узнал о существовании целых школ, которые учили людей правилам поведения, особенно перед госкамерой; как улыбаться, как приветствовать других, как скрещивать ноги. По достижении пубертата детей отправляли в эти школы на целый год; взрослые нередко посещали их повторно, уже по собственной инициативе. Позже я выяснил, что путешествия, особенно за пределы Китая, были привилегий, доступной лишь немногим избранным. Неудивительно, что Лю Хэн выглядел здесь настоящей знаменитостью: для местных особое значение имел уже тот факт, что Хэн сумел пересечь океан. Два миллиарда человек, живущих в отдельном мире.

Как-то раз, дожидаясь Хэна, я уловил аромат парфюма. За мной стояла невероятно высокая и привлекательная девушка; судя по виду, студентка.

– Мистер Патрик Удо? – с сильно выраженным акцентом спросила она.

Сейчас я не помню ее имени, но вряд ли покривлю душой, если скажу, что она была одной из самых красивых женщин, которых мне доводилось встречать в своей жизни. Она сидела рядом со мной на ресепшене и, дожидаясь Хэна, мы беседовали о жизни в Долине, о моей работе, о NumberCorp…

– Болтаете? – напугал нас обоих голос Хэна. Он кивнул девушке. – Можете идти.

Та встала, поклонилась и ушла.

– С ней было интересно, – посетовал я.

– Она студентка с большим будущим, – сказал Хэн. Я впервые видел его в гневе. Ярость расходилась от Хэна, как круги на воде. – Система, далеко выходящая за пределы ее контроля, превратила эту девушку в игрушку для людей вроде тебя или меня. Она не может этому сопротивляться; никто из них не может. Если, конечно, хотят сохранить учебу, получить работу или даже просто выехать за пределы страны. Удерживать ее попросту грубо, Патрик.

Мне потребовалось время, чтобы в полной мере осознать его слова.

Нашей следующей остановкой стало кафе, которое своей эстетикой удивительно напоминало Кремниевую долину. К нам подбежали двое официанток. Похоже, они знали Хэна.

– Смотрю, ты пользуешься популярностью.

– У моей семьи… хорошие связи, – ответили Хэн. – Либо их просто предупредили о нашем приезде. С государством сложно сказать наверняка. Мой номер таков, что им попросту невыгодно меня игнорировать.

«Рабство по взаимному согласию?» – написал я.

– Когда-то в Китае производилась половина электроники на планете, – сказал Хэн после того, как мы вскрыли пакеты с сахаром для кофе. – Здесь собирали все – от сотовых телефонов до компьютерных комплектующих и вибраторов.

Я это уже знал, но все-таки записал.

– И что случилось?

– Люди, которые придумали капитализм, начали понимать, как он работает, когда ты на стороне проигравших, – продолжил Хэн. – Все были счастливы, пока контроль над средствами производства принадлежал американским компаниям. Но затем эта история получила логичное продолжение, и как только американцы поняли, что в условиях свободного рынка, которому они так долго пели дифирамбы, другие страны начинают обгонять их в конкурентной гонке, то попытались затормозить весь процесс. Помнишь старую кампанию «Bring Back Our Jobs»? Когда я услышал о ней в первый раз, то подумал, что люди не работу вернуть хотят, а требуют воскресить Стива Джобса. Но вместо этого Америка вновь стала заниматься производством.

Что ж, Китай от этого явно не пострадал.

– Так что же произошло?

Хэн улыбнулся.

– А разве не понятно? Производители всегда оказываются чьей-то собственностью. Как и их американские собратья сто лет тому назад, китайские предприятия накопили слишком большую экономическую мощь – их уже нельзя было просто остановить. Товары, на которых раньше значилось «Разработано в Калифорнии, произведено в Китае», теперь выпускались с надписью «Разработано в Китае, произведено в Калифорнии». Процесс обратился вспять. Лет через пятьдесят роли производителей поменяются снова. И снова. Экономика выдает циклическую природу нашего мира.

Кофе унесли. Принесли еду.

Мы начали есть, и Хэн рассказал:

– У нас с Джулиусом была договоренность, что мы оба, независимо друг от друга, попытаемся воплотить ту мечту, над которой трудились сообща: модель, в которой софт станет ключом… скажем так, к абсолютному доверию и точному пониманию ценности человека.

Мы оба достигли успеха, каждый по-своему. Эта система была моим достижением, но лишь до поры до времени – возможно, я бы и не покинул Китай, не стань она очередным инструментом для управления миром в руках политиков. Смысл был в том, чтобы подняться над политикой, а не сгинуть под ее пятой. И в этом отношении меня постигла неудача.

Видишь ли, когда Джулиус попросил меня вернуться, мне будто дали шанс пересдать заваленный экзамен. «Номер» лучше местной системы, и в алгоритмическом, и в моральном плане. Во-первых, он гораздо сложнее, ведь нам приходится иметь дело со множеством различных контекстов. Так даже лучше – мы не навязываем политические убеждения. Мы полагаемся на различные сервисы и при помощи «Номера» окружаем пользователя точками взаимодействия, пока в нашем распоряжении не окажутся все необходимые данные – и при этом позволяем сервисам самим решать, что именно они могут нам предложить. Это более демократичная, более изящная система. Ни я, ни Джулиус и представить не могли, насколько быстро и креативно она станет разрастаться со временем.

Из того путешествия у меня осталось фото: здание в форме блестящего черного шпиля, похожее на упавший с неба осколок стекла. Перед ним возвышается стена, покрытая граффити: на переднем плане пылающе-красными символами выведена надпись «ОНИ ВСЕГДА НАБЛЮДАЮТ» на мандаринском. Снаружи стояли двое охранников. В отличие от братии, встретившей нас с Хэном, эта пара совершенно не скрывала своей принадлежности к рядам китайской армии: они были облачены в громоздкие костюмы из серого металла, которые я воспринимал не иначе, как силовую броню. Они могли бы без труда задать жару ультрамаринам.

И мы, попивающие вино в самом центре города.

«ОНИ ВСЕГДА НАБЛЮДАЮТ» – кричала стена на непонятном мне языке.

Хэн заказал вино.

– Но ведь мы контролируем алгоритмы, – заметил я. – А кто-то контролирует все.

– Основной посыл в том, что мы, NumberCorp, на стороне добра, – объяснил Хэн. – Уверен, то же самое себе твердили и все диктаторы на планете, так что веским этот довод не назовешь. Но у NumberCorp есть принципы. Принципы, с которыми может ознакомиться любой желающий. Это не правительство. Это система, которая опирается на множество вплетенных в нее компаний; если бы мы попытались отступить от наших принципов… они бы просто ушли. Мы создали паутину, которая держит нас в узде. Но эти люди, Патрик, – им это совершенно незнакомо.

Проблема на самом деле довольно занимательная, если взглянуть на нее с другой стороны. С технической и политической точки зрения «Номер» представляет собой распределенную систему. Каждый банк, ресторан, жилой комплекс, бордель – все, что входит в состав «Номера», автоматически становится совладельцем, который делит «Номер» и со своими клиентами, и с конкурирующими компаниями; и в результате каждая экосистема рано или поздно становится частью гигантской паутины Джулиуса. Здесь, в Китае, все вращается вокруг одной центральной организации. Такую систему легко навязать, но, чтобы заставить ее по-настоящему работать, приходится, как видишь, тратить немало усилий – вплоть до установки камер во всех общественных местах.

– Тогда в чем наша цель? – спросил я. – Создать то же самое? Систему подобного уровня? С камерами на улицах и всем прочим?

Хэн снова умолк.

– Некоторые планы NumberCorp могут и правда произвести подобное впечатление, – медленно произнес он. – Но настоящий гений Джулиуса в понимании, что рынок более автономен, нежели правительство. Наша жизнь может оборваться в любой момент, а «Номер» будет существовать за кулисами человеческого общества до тех пор, пока жива западная цивилизация. Патрик, ты создал визионерский сериал… но ты хоть раз задумывался, каким станет наш мир, если все это воплотится в жизнь?

Я вдруг представил себе мир, зажатый в исполинской руке, раскрашенной в корпоративные цвета NumberCorp.

– Думаешь, к этому все и придет?

– А сам как считаешь?

Я вспомнил, что сказал Вурт, когда я только устроился в NumberCorp.

– Я верю, что мы изменим мир, – ответил я.

– А я думаю, что уже изменили, – сказал Хэн. – Ты сам поймешь почему, когда вернешься. – Он поднял бокал с вином. – За Джулиуса и его мечту, и за твою конечно.

– За Джулиуса, – эхом отозвался я, поглядывая в блокнот, где была выведена красным надпись: «РАБСТВО ПО ВЗАИМНОМУ СОГЛАСИЮ?»

Впоследствии мне выпал редкий шанс посетить Китай еще несколько раз – и не только вместе с Хэном. Было время, когда я там жил, работая в качестве китайского корреспондента для журнала Singularity. Неизменный в своей хорошо оплаченной борьбе с низкими стандартами современной журналистики, Singularity открыл мне доступ почти к каждому технологическому центру материкового Китая… достаточно перспективы, чтобы объяснить, какой мне виделась страна на тот момент.

Представьте себе город, целиком состоящий из технологических компаний. Не мини-деревни Кремниевой долины – представьте искусственный город, в котором каждое здание спланировано и разработано силами государства, и все они до единого сдаются в аренду.

Тысячи из них занимают стартапы, сотрудники которых взращены в ультраконкурентной среде, где люди на вторых и третьих местах со стыдом бегут в другие страны и становятся там директорами компаний из списка Fortune-500.

Если эти тысячи гениев и не остаются на слуху, то лишь потому, что горстка звезд воспылали так ярко, что навсегда вписали себя в историю человечества, лишив всех остальных заслуженной славы. Если вы изучали историю Ренессанса, то вот вам параллель: ровно так же имя Боттичелли затмило Андрео дель Кастаньо. Вообразите громадные империи торговых и технологических центров с десятками тысяч программистов, приносящих выручку в миллиарды долларов, – гении, куда ни посмотри. Это был мир невообразимых инноваций, даже по меркам Кремниевой долины.

Китайцы называли эти зоны «технопарками». В любой другой стране они бы назывались провинциями. Или штатами.

На Шри-Ланке есть поговорка: «годайата-магия». Коммон, от которого я о ней и узнал, объяснил, что это местный сленг – так говорят, когда какой-нибудь селянин впервые в жизни видит крутую техническую штуковину. В Китае я столкнулся с настоящей магией и впервые почувствовал себя «годайя», деревенщиной. Я, привыкший к Долине, прикоснулся к миру вдесятеро большему, нежели все, о чем только мог мечтать.

Но давайте взглянем и на обратную сторону медали.

Тот сверкающий город – лишь один среди тысячи; и находится он в стране, где министерство пропаганды решает, что есть истина, а что ложь; где Великий Китайский Файрвол следит за каждым словом, которое вы публикуете в сети; где экзотическая порода под названием «журналист» перешла в разряд вымерших видов, а новости расходятся по миру при помощи автоматизированных сервисов, которые за гроши переписывают немногочисленные студенты колледжей. Китай никогда всерьез не интересовался роботами или искусственным интеллектом, поскольку на протяжении всей своей истории страна не знала недостатка в людях и испытывала потребность в рабочих местах; поэтому те, кто занимал нижние ступени социальной лестницы, – таксисты, чернорабочие, официантки – в совершенстве овладели искусством перевоплощения в идеально послушных роботов, на случай если завтра их номера рухнут вниз и они лишатся работы.

В этом мире высочайшая цивилизованность уживалась с катастрофическими масштабами эксплуатации. Однажды я увидел, как мужчина – явно из числа высокоранговых китайцев – в открытую приставал к официантке прямо в многолюдном ресторане; ни один человек в заведении на нее даже не взглянул. «Его осудит государство», – сказала девушка, которая подавала мне кофе, хотя надежды в ее голосе было немного. Когда я пересказал эту историю Хэну за одной из наших ежедневных встреч, он был потрясен до глубины души.

На следующий день – как я впоследствии узнал от Хэна – этого мужчину арестовали, понизили в ранге, лишили всех титулов и привилегий и отправили ремонтировать канавы. Спустя еще день его сбила машина – похоже, что за рулем была группа малолетних угонщиков. Никаких санкций за этим не последовало: для системы он был пустым местом.

Сейчас большая часть моих заметок о той первой поездке утеряны, но кое-что сохранилось. «Метрики открытости в работе госслужащих, поиск по имени, департаменту или номеру удостоверения», – сказано в одной из них. «Сегментация номеров, – написано в другой. – Правительство подбирает профессии для каждого рейтингового диапазона. Опубликован список вакансий для представителей среднего класса».

«Маргинальные сообщества с низким рейтингом превращаются в зоопарки для богатых, – значилось в очередной заметке. – Активистов силой помещают в психиатрические лечебницы».

И наконец, самая вопиющая из моих записей, на сей раз выделенная, подчеркнутая и обведенная в кружок: «РАБСТВО».