Прежде чем продолжить путь на юг, мы навестили Риккардо в доме с террасой, где выросла Эмилия и откуда ей никогда не хотелось уезжать. Родители Анджелы также продолжали жить в соседнем доме, и когда мы вышли из машины, Эмилия опустила голову в капюшоне, ускорив шаг, и я тоже, разделяя ее волнение. Мы отправились в это путешествие, чтобы исправить то, что нельзя было исправить, рассчитаться с тем, с чем рассчитаться было нельзя.

Около семи утра мы припарковались у ворот, где нас ждал Риккардо, одетый в белую льняную рубашку и синие брюки со складками, – даже в столь ранний час он выглядел безупречно. Риккардо приготовил нам завтрак, спросил Эмилию, как все прошло, но она не хотела говорить об этом; ее глаза опухли и покраснели от слез.

– Я пригласил на обед Камиллу, – сказал Риккардо, – она очень хочет познакомиться с вами, так что никаких отговорок, вы остаетесь. А тебе, – он обратился ко мне, – я запрещаю садиться за руль, пока не поспишь хотя бы пару часов.

По правде говоря, я был настолько измотан, что глаза сами собой закрывались, а голова падала на грудь.

– Я не пойду с ним. – Эмилия пальцем указала на второй этаж.

Она пересела на диван в гостиной, и я заметил, что она старалась держаться подальше от окон, наверное опасаясь, что соседи, те самые соседи, заметят ее даже сейчас, даже когда она была защищена стенами своего дома. Укрыться было негде.

– Я сам, – сказал Риккардо и проводил меня по лестнице, затем по коридору к детской.

Когда он открыл дверь, я почувствовал знакомый запах – мой собственный, смешанный с запахом Валерии. Запах комнаты, оставшийся со школьных времен.

Риккардо кивнул на кровать, а я смотрел ему в лицо. Смотрел в его потускневшие, но все еще живые, блестящие глаза. «Как ты смог, – хотел я спросить его, – быть всегда рядом с ней, без всяких условий? Делить с ней весь этот ужас, нести это бремя, хотя ты был и остаешься невиновным?»

Но я задушил в себе этот вопрос, потому что понял, что уже знаю ответ: я вел себя точно так же.

Риккардо улыбнулся, словно угадав мои мысли, и закрыл дверь, пожелав мне хорошо отдохнуть. Ставни были закрыты, я остался наедине с пыльными плюшевыми медведями. Светлое покрывало с детским рисунком – щенки и звездочки. Мягких игрушек было многовато для шестнадцатилетнего подростка, они теснились на полках, на кровати, в плетеной корзине. А вот книг было мало, только школьные учебники, аккуратно сложенные на письменном столе. На стенах приколотые булавками постеры «Спайс Гёрлз», Леонардо Ди Каприо, «Беверли-Хиллз, 90210».

Я снял обувь, сел на кровать и погрузился в анонимную нормальность этой маленькой комнаты. Попытался представить, когда Эмилия в последний раз смотрела на нее, какими глазами, с какими мыслями, прежде чем спуститься на кухню и взять нож.

Именно в этот момент, когда дневной свет прорывался сквозь щели в ставнях, я решил, как только мы вернемся в Сассайю, писать. Рассказать эту историю.

Любовь была ответом. Если любишь человека, ты не можешь абстрагироваться от того, кто он есть и кем он был. Нельзя делить его на части и выбирать только те, которые тебе подходят. Придется принимать его целиком.

Я должен был писать, потому что в конечном счете слова нужны.

Чтобы жить, чтобы помнить, чтобы понимать. Оставить след, чтобы не умереть совсем, чтобы не позволить умереть тем, кого мы любим. И если когда-нибудь у нас будут дети, нужно, чтобы правда подкреплялась свидетельством. Сейчас мы – я и Эмилия – не думаем об этом, но какое право имеем мы, именно мы, считавшие себя обреченными, но сумевшие все изменить, априори исключать что-то в будущем?

После обеда мы снова отправились в путь, взяв с Риккардо и Камиллы обещание, что в августе они приедут к нам в Сассайю – места хватит всем. По дороге Эмилия рассказывала мне о кладбище, о том, что она сказала Анджеле, и о том, что ей кажется, что сказала она мало, слишком мало.

– Ты вернешься туда, обязательно, – успокоил я ее.

Между тем за окнами стремительно менялась Италия. Сначала она стала шероховатой и каменистой на Апеннинах, затем пышно зазеленела в Умбрии и снова широко раскинулась в Лацио: поля, холмы, деревни, стада дремлющих в тени овец.

Мы объехали Рим, не заезжая в него, но даже своими домами вдоль окружной дороги столица произвела на нас впечатление. От такого размаха мы испытали удивление и детскую эйфорию. И еще, я бы даже сказал, благодарность.

Говорили мы теперь мало, слишком увлеченные картинкой за окном: новые пейзажи, оживленные дороги, ведущие к морю, ларьки вдоль дорог, рынки на перекрестках, римские развалины среди сосен – творения этого мира. И мы были его частью.

Я оторвал руку от руля, нашел ладонь Эмилии и крепко сжал ее.

Сестра стояла на тротуаре у дома, адрес которого она мне дала. У нее был яркий макияж, крашеные черные волосы с двумя фиолетовыми прядками. Кожаная мини-юбка и туфли на огромной платформе.

Когда я подошел к ней, она с трудом меня узнала. Я же, напротив, узнал бы ее из тысячи. Она постарела, погрузнела, ей было сорок три, но для меня она навсегда осталась Лесной Ведьмой.

Мы молча обнялись и долго стояли так. Наше дыхание сливалось в одно, я старался не дать волю слезам, ведь в детстве она часто ругала меня и считала «сентиментальным».

Разомкнув объятия, мы не решались смотреть друг другу в глаза, обсуждали жару, пробки, дорожающий бензин, выгружали наш немудреный багаж. Внесли сумки по лестнице – третий этаж без лифта – в ее двухкомнатную квартиру. Разложили диван-кровать, поставили в ванной зубные щетки, развесили в шкафу немногочисленную одежду.

Мы спешили, опаздывать было нельзя.

– Лучший в Остии ресторан, нужно прийти вовремя, – торопила нас Валерия.

Я понял, что для нее это очень важно. Может, у нее был там какой-то незабываемый вечер, и теперь она волновалась, решив снова пойти туда с нами.

Мы с Эмилией поспешно переоделись, причесались, надушились и последовали за Валерией вдоль набережной Остии к этому «знаменитому, шикарному, гламурному» месту. Элегантные официанты проводили нас на террасу, очень атмосферную, к столику с зажженными свечами и карточкой, на которой было написано: ПЕРАЛЬДО.

Мы сидели и молча смотрели на море. Я никак не мог прийти в себя, не мог поверить, что я здесь, на Тирренском море, вместе с Эмилией и Валерией – моей семьей.

Было еще светло. Прежде чем открыть меню, Эмилия наклонилась к нам со словами:

– Извините, я на минутку. Мне нужно сделать один телефонный звонок.

– Конечно, мы же в отпуске, – кивнули мы с Валерией.

Эмилия оставила свои сандалии под столом и убежала босиком. Мы смотрели, как она спускается на пляж, взбирается на скалистую гряду, на самый верх.

– Алло, Рита?

– Кто это?

Конечно, прошло столько лет, неудивительно, что она не узнала ее голос.

– Рита, это я, Эмилия Инноченти.

На другом конце провода повисла тишина, за которой последовал радостный возглас:

– Боже мой, не могу поверить!

– Видишь? Я держу свое слово, – улыбнулась Эмилия.

Волны разбивались о скалы, брызги летели Эмилии в лицо, соленые капли попадали в нос, в горло.

– Ну, рассказывай, как ты, где ты?

– Где я сейчас? Хочешь посмеяться? – Эмилия смотрела прямо на море, оно было беспокойным, изменчивым, бесконечным. – На скалистом берегу.

– На море? На море, которое ты так ненавидела и клялась, что больше туда ни ногой?

– Это Тирренское море, не Адриатика. Надо что-то менять, правда? Все меняется.

– Когда Павулли рассказала, что вы с Варгас приезжали к ней в феврале, мне хотелось ее придушить. Почему она меня не предупредила? Но я все равно обрадовалась, это хорошие новости.

– Я хотела тебе кое-что сказать, Рита.

– Говори, конечно.

Эмилия набрала воздуха в легкие и закрыла глаза.

– Я ходила к ней сегодня утром… на кладбище.

И снова тишина, тишина, которую Эмилия ощущала как объятия.

– Отнесла ей цветы и рисунок.

На этот раз Рита заплакала, дала себе волю.

– Ты была одним из самых лучших проектов в моей жизни.

Эмилия снова посмотрела на море, на свет над его поверхностью. Жить – для этого нужна особая сила.

– Знаешь, Рита, я хотела сказать тебе «спасибо». Я сегодня здесь и звоню тебе только благодаря тому, что ты не отказалась от меня, не оставила меня одну. Пандольфи, Вильма, Павулли, ты, даже Вентури, вы наседали на меня, добивались своего. Особенно ты, Рита.

Живая, подвижная поверхность моря мерцала, сливаясь с небом вдали. Два паруса были видны на горизонте, солнечный диск покоился на нем, застыв на несколько минут. Скоро он утонет, но завтра снова всплывет на поверхность.

– Спасибо за то, что ты всегда напоминала мне о том, что даже во мне есть что-то хорошее.

Болонья, 22 марта 2023