Большой луг, окружавший церквушку в деревне Донато, казался белым покрывалом. Воздушные головки одуванчиков качались от ветра, доверяя ему свои семена.

Я помню, как, прислонившись спиной к стволу единственного дуба, дававшего тень, долго наблюдал за этими летающими в полуденном свете белыми парашютиками. В сердце моем жил страх, но надежда в нем была сильнее страха.

Вечером 22 июня 2016 года мы с Эмилией отправились в путь, не наметив дату возвращения, так как решили не торопиться.

Но прежде чем рассказать о нашем путешествии, я хотел бы перечислить самые значимые события прошедшей весны. Постараюсь никого не забыть, ведь общество у нас тут непростое, суровое.

Главное событие – в церкви Альмы завершилась реставрация «Страшного суда».

Более того, Эмилия и Базилио успели закончить ее к Пасхе, что мои сограждане восприняли как чудо. Бурные аплодисменты, которыми прихожане наградили Эмилию и Базилио, когда священник позвал их к алтарю, не стали для них поводом для самолюбования. Реставраторы благодарно кивнули, едва заметно улыбнувшись, и вернулись на свои места.

На следующий день они снова отправились на работу в соседнюю деревушку Новелла, расположенную в двадцати минутах ходьбы от Альмы. Однако мысли их были заняты церквушкой в Донато, что в тридцати четырех километрах от Альмы, в последней долине провинции. В эту церковь, которой не меньше пятисот лет, Базилио влюбился еще мальчишкой. Эмилии потребовалось меньше минуты, чтобы испытать те же чувства: деревянная Пьета́ настолько тронула ее, что ради работы над ней Эмилия решила срочно получить водительские права.

Я сопровождал Эмилию на уроки теории и практики. Мы проводили выходные, изучая дорожные знаки. За неимением в долине больших парковок, где можно было бы тренироваться, мы несколько раз спускались в город, практиковались на пустынных дорогах в промзоне: она – в работе со сцеплением, а я – в терпении.

Благодаря своему упрямству Эмилия справилась. Так что с конца мая она смогла ездить в Донато, чтобы вместе с Базилио заниматься Пьетой, которую они оба считали потрясающей, и «Пляской смерти», достаточно редкой для наших краев.

В то время я немного страдал от одиночества, но по пятницам ко мне на обед приходил Мартино, потом мы шли играть в бильярд, спускались вниз, в «Самурай», где по случаю лета Пьеро соорудил открытую террасу.

А потом закончилась школа, и, как обычно, был большой праздник у ручья. Я понимаю, что «большой», когда речь идет о классе из тринадцати детей, может показаться преувеличением, но для меня в 2016 году это было так.

Пришли родители, бабушки и дедушки, братья и сестры, кузены, старые учителя. Все принесли угощение: домашние пироги, печенье синьоры Розы, пиццу, соки. Но главное, там была Эмилия.

В кои-то веки прилично одетая, в розовом платье в цветочек, которое подчеркивало ее женственность, а не тюремное прошлое, – мы часто шутили на эту тему. Она увидела моих учеников – с Мартино она уже познакомилась – и их родителей, и я могу сказать, что Альма в тот день приняла ее. Конечно, не обращая внимания на ее прошлое, видя ее такой, какая она сейчас: чистые волосы, сияющие глаза, желание помогать, вносить свой вклад в общую жизнь. С другой стороны, я думаю, это правильно, что чернота остается лишь для тех, кто нас любит.

Только Патриция краснела и опускала глаза каждый раз, когда встречалась с Эмилией взглядом. Впрочем, Эмилия предложила ей свою помощь в раздаче торта. Меня, конечно, насмешила эта сцена: внезапное заикание Патриции и альтруизм Эмилии. Я так и не сказал Эмилии, кто дал мне ту статью. Зачем? Некоторые вещи нужно просто забывать.

Наконец в июне настало время, когда я уже не работал, но еще не ушел в отпуск. В дни между экзаменами до вручения табелей я бездельничал и как-то раз решил присоединиться к Эмилии и Базилио, устроившись на заднем сиденье с парой книг, бутылкой воды и бутербродом.

Сначала они возражали: восприняли это как вторжение. «Мы не хотим, чтобы нас отрывали от работы». Но я и не думал заходить в церковь, хотел лишь посидеть с книжкой в тени большого дуба.

Холм, на котором стоит церквушка, находится вдали от домов и дороги. Добраться до него можно только по гравийной дорожке. Горы здесь, в отличие от Сассайи, не смыкаются, почти касаясь вершинами друг друга, а мягко расступаются к Валле-д'Аоста. Там заканчивается провинция, заканчивается регион, заканчивается наш с Эмилией маленький мир и начинается другой, маревый в голубой дымке, как море.

В тот день, 22 июня 2016 года, я тоже поехал с ними, хотя мы с Эмилией собирались выехать не позднее полуночи и на мне лежали приготовления: собрать сумки, цветы, закончить домашние дела. Денек выдался замечательный: ясное небо, ветерок… Эта церквушка была способна умиротворить любого, даже меня накануне путешествия.

Пока они занимались Пьетой, «Пляской смерти» и еще одной Черной Мадонной, я достал из рюкзака последнее сочинение Мартино Фьюме.

Я снял с него копию, чтобы оставить себе, хотя так делать нельзя. Когда я прочитал это сочинение, я пошел в учительскую и помахал им перед лицом Патриции. «Мартино переведен в следующий класс», – сказал я. Я не разговаривал с Патрицией пять месяцев. «Мне плевать, что у него там с математикой. По итальянскому у него отлично».

Будущее – такая была тема. Нужно было представить, что бы ты хотел делать, где бы хотел быть, кем стать, когда вырастешь.

Мартино старался, я за ним наблюдал. Он, как всегда, сидел за последней партой у окна и писал, не поднимая головы. Сделал только одну ошибку, а я как будто ее не заметил.

В тот день я перечитал его сочинение, долго размышляя над концовкой:

Вместе с Туманом, бегущим рядом, я хочу подняться на гору Кресто, на самую вершину, в ясный день, когда все видно, и оттуда сказать «прощай» или, может быть, «до свидания» своей долине. Я не знаю, кто я, кем хочу быть. Буду решать это шаг за шагом, прислушиваясь к тому, что говорит мне жизнь.

В начале двенадцатого мы закрыли дома и спустились по Стра-даль-Форке в Альму с фонариками, рюкзаками, сумками и цветами.

Ночью на дорогах меньше машин, но главное, мы хотели приехать на рассвете, когда все еще спят. Я несколько раз просчитал маршрут, выучил его наизусть, но все равно повторял себе: спокойно, мы не опаздываем.

Мы запихнули сумки в багажник, аккуратно, как спящих детей, уложили на заднем сиденье цветы. В этот час Альма напоминала маленький рождественский вертеп, мерцающий в свете уличных фонарей. Я закрыл гараж, завел машину, и знакомый мирок остался позади.

Мы проехали мимо Тартаны, и Эмилия улыбнулась. Когда мы выехали на автостраду, она откинула спинку сиденья, устроилась поудобнее и закрыла глаза. Я сохранял крейсерскую скорость. Трасса A4 была свободна, изредка встречались фуры с польскими, венгерскими, словенскими номерами.

Равнина тонула в разлитой нефти. Я ехал сквозь ночь под мерный рокот мотора и дыхание Эмилии. Но в Милане, на кольцевой дороге, Эмилия вдруг открыла глаза, как будто знала, где мы. Она выпрямилась, внимательно посмотрела на огни, на здания, на рекламу и нежно прошептала:

– Привет, Марта. – И снова заснула.

Эмилия должна была набраться сил перед важной встречей, моей же задачей было вести машину. Мне отводилась второстепенная роль соучастника, я помогал осуществить план, который мы долго составляли и продумывали до мельчайших деталей. И все же я волновался.

На подъезде к Болонье я снова посмотрел на Эмилию: она повернулась на бок, рот приоткрыт, лицо безмятежно, как у того, кто уже принял решение. И я не стал будить ее, а поехал дальше через воспоминания к тем местам ее прошлого, которых никогда не видел.

Ровно в 5:15 утра, как и было запланировано, когда на востоке разливался бледный свет, я припарковал машину под приморскими соснами неподалеку от бокового входа. Вот теперь пора было ее будить.

– Эмилия, приехали.

На монументальном кладбище – безмолвие и покой, и в этом оно похоже на Сассайю, Донато, на все наши долины. Остров тишины за чертой города, ограниченный каналом, нефтехимическим заводом и полями. Конечно, ранним утром кладбище было еще закрыто, но мы специально приехали в это время. Эмилия натянула на голову капюшон толстовки и распахнула дверцу машины.

– Я помогу тебе перелезть, – сказал я.

– Нет, ты передашь мне цветы и вернешься в машину, как мы договаривались.

Цветы неплохо перенесли дорогу. Гладиолусы, ромашки, георгины – самые красивые из тех, что мы с Базилио посадили, собранные в два букета.

Мы вышли из машины и пошли по утрамбованной земле. Церковь и цветочный ларек были еще закрыты, других машин поблизости не наблюдалось. У боковых ворот кладбища я не удержался и посмотрел на камеры: они, вероятно, работали. Но мы учли и это.

– Даже если они меня узнают, – ответила Эмилия на мои возражения, – я же не вандал какой. Я просто хочу положить цветы и при этом никого не встретить.

Кладбище открывалось в 6:30. На городском сайте мы даже нашли расписание мероприятий на этот день: в 9:30 начиналась поминальная месса, и, как обычно, на 21:00 намечалось шествие.

– Что они мне сделают? Напишут еще одну статью? Что ж, – Эмилия улыбнулась, – она будет, несомненно, лучше, чем прежние.

Я смотрел, как она забирается на ограду и спрыгивает на землю по другую сторону. Я просунул ей букеты меж прутьями. Утренний воздух бодрил, свет мягко ложился на могилы, не тревожа тишину. Только у меня громко билось сердце.

– Поосторожнее там.

Я волновался за Эмилию.

Она взяла цветы и кивнула.

Прежде чем вернуться к машине, в которой я, по нашему плану, должен был сидеть на стреме, я долго смотрел ей вслед. Она шла по большому кладбищу, между могил, вдоль белых стен с погребальными нишами, к портикам главного входа, где захоронены выдающиеся личности.

Эмилия знала направление. Кроссовки хрустели по гравию. Ее шаги в тишине были единственным звуком, единственным во всей Равенне.

Первым делом она пошла к маме.

Подвинула железную стремянку к нужному ряду. Мама покоилась на самом верху, она сама просила об этом – чтобы быть ближе к небу. Эмилия поднялась по ступенькам с лейкой, взятой у одного из фонтанчиков, налила воду в вазу, поставила свежие цветы из Сассайи взамен увядших.

Долго смотрела на овал с цветной фотографией Чечилии: улыбающаяся молодая женщина среди черно-белых фото стариков, которым явно повезло больше. «Не нужно думать об этом, – повторила себе Эмилия, – смирись, ты здесь и для этого».

Она погладила надгробие и поцеловала мать, прижавшись теплыми губами к холодному стеклу. «Мне надо идти. В следующий раз приду к тебе на подольше».

Мама не ревновала: она прекрасно понимала приоритеты на этот день. Свет был еще робким, неярким, но все шире расходился по горизонту. Через сорок минут должен был прийти сторож.

Эмилия спустилась, бросила старые цветы в мусорный бак и с лейкой в одной руке и букетом в другой направилась к центру кладбища.

Нужно было отыскать ангела из розового мрамора. Отец всегда говорил, что он блестел как новый, выделяясь на фоне остальных надгробий. Риккардо часто бывал там, конечно, не 23 июня и не 1 октября, и всегда приносил цветы. Все пятнадцать лет.

А для Эмилии это был первый раз. Когда она шла по главной аллее, разделявшей кладбище на две части, сердце ее колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Эмилия сразу узнала ее. Ее могила была самой красивой: живые цветы, мягкие игрушки, рисунки. Ангел над ней закрыл глаза, но он улыбался.

Эмилия опустила лейку. Сжала цветы обеими руками, невольно прижав их к сердцу.

– Ну вот, снова ты и я, – сказала она, и голос ее дрогнул.

Она посмотрела на фотографию. Должно быть, первое причастие: вся в белом, на голове венок из цветов, чистое детское лицо.

– Я бы выбрала другую, – сказала Эмилия, силясь улыбнуться. – Ту, где ты на пляже, в купальнике.

Было невероятно тяжело стоять там, под тем небом. Эмилия смотрела на фотографию, и по ее щекам беззвучно текли слезы.

– Анджела, мне тридцать один, почти тридцать два. А тебе шестнадцать.

Она поискала глазами, куда поставить цветы. Ваз было несколько – наверняка мать Анджелы предусмотрительно приготовила их для тех, кто придет сегодня. Эмилия налила воды и поставила вазу с цветами в центр, перед серебряными буквами:

АНДЖЕЛА МАССИА

01.10.1984 † 23.06.2001

Эмилия не отрываясь смотрела на эти даты.

Потом села, скрестив ноги, прямо на лужайку.

Было 5:57 утра. Телефон не вибрировал – значит, все спокойно.

Она могла не торопиться. Побыть наедине с ней на поверхности земли и найти наконец слова.

– Я много думала обо всем об этом, – сказала Эмилия, покачав головой. – Я чуть с ума не сошла. Но тебя не вернуть. Я должна смириться с этим. Мы никогда не пойдем поужинать, не поболтаем. Не будем курить косяки, не будем купаться в полночь. И никогда не вернемся туда, на Рыбацкую дорогу…

Слезы душили ее, затуманивали глаза, но ей хотелось как следует рассмотреть лицо в серебряной рамке.

– Я не могу смириться с тем, что тебя больше нет. Потому что это моя вина. Я так решила, я так хотела. Точнее, не я, а та бедолага – несчастная, забитая, всегда грустная, какой я была в детстве. Я ненавижу ее. Она отняла тебя не только у мамы, папы, брата, но и у меня.

Эмилия хотела найти все те слова, которых не нашла раньше, в надежде, что каким-то образом Анджела их услышит. В надежде, что, вопреки очевидности, в мире существует хотя бы немного волшебства.

– Я окончила университет, получила диплом по истории искусства. Я часто спрашиваю себя: а где бы училась ты, в каком городе? Думаю, в Болонье. Мы бы поехали туда вместе. Я видела бы город не через большие зарешеченные окна. Ты училась бы на медицинском или на юридическом. И нашла бы себе парня получше, чем Фабио, это точно. Но я не позволила тебе стать взрослой. Как же нам быть, Анджела?

Эмилия закрыла лицо руками.

– Я украла у тебя все, даже такие мелочи, как прогулка, глоток кока-колы, поцелуй. С этим так трудно жить! Было бы проще умереть – и никаких проблем. Но это трусость, я так не хочу. И тогда я подумала, – Эмилия закрыла лицо и сильно прикусила язык, чтобы не разреветься, – что я… все прекрасное, чем я сейчас живу, я хочу посвятить тебе. Не убегать от того, что я сделала, помнить об этом. Я не могу вернуть тебя к жизни, но каждый прожитый день я хочу прожить ради тебя.

Эмилия встала. Небо уже озарилось светом.

После убийства она приехала сюда. Вся перепачканная кровью, она села на мопед и помчалась на кладбище, без шлема, не разбирая дороги, желая попасть в аварию.

Здесь она взяла стремянку, взобралась на самый верх к нише, где захоронен прах матери. Она сказала: «Мама, не смотри на меня, это ужасно». Она знала, кожей знала, что должна пойти в полицейский участок или к карабинерам. Сдаться, явиться с повинной. Так ведь говорят, верно?

Знала, потому что иначе никто бы не нашел Анджелу. А может, и нашли бы, но слишком поздно, и какое-нибудь животное могло бы изуродовать ее еще сильнее, чем это сделала Эмилия.

Но сначала нужно было сказать маме, что она ее любит. И достать из рюкзака телефон, чтобы позвонить отцу, рассказать ему все и разрушить его жизнь. Нож она бросила там же, рядом с «Надеждой» без букв «Н» и «ж».

Эмилия сунула руку в карман толстовки. Достала сложенный вчетверо листок – портрет, который она нарисовала в тот вечер в Сассайе. Раскрыла его и сунула под вазу с цветами. Поцеловала стекло фотографии и ушла. За пять минут до того, как сторож открыл ворота.

Рассвет хранил их разговор.