– Двадцать третьего июня в половине второго я сунула в рюкзак нож и вышла на улицу.

Длинный нож, самый длинный, который смогла найти на кухне.

Путь от моего дома до Рыбацкой дороги занял всего двадцать минут. Помню, что в комнате было ужасно холодно. Все утро кондиционер работал на полную мощность, потому что я потела – хоть выжимай. А на улице было градусов сорок. Асфальт плавился, солнце палило так сильно, что казалось, все горит.

Заводя скутер, я спросила себя: «Какого черта ты делаешь? Вернись домой и положи на место нож».

Я была в здравом уме и твердой памяти. Назначила время и место встречи. Только вот как тебе объяснить? Разум шел вразрез с желанием. Потому что разум говорил «нет», а желание – «да». Я все осознавала, я прекрасно понимала, что это безумие. Но это было как кино. Оно постоянно снималось в моей голове. И теперь я хотела его посмотреть.

Я надела шлем и поехала. Была суббота, в центре города пробки, но на скутере я легко проезжала везде, мимо прилавков с купальниками и полотенцами, мимо газетных киосков, где продавались игрушки, ведерки с совочками и формочки для песка. Мне вспомнилось, как мы с мамой каждый год останавливались там и покупали новые.

Это воспоминание могло бы остановить меня. Но не остановило.

Было так разноцветно, так много света, какая-то атмосфера праздника. Но я, я была темным пятном. Переполненная обидами, я выжимала максимум из своего мопеда. И пока я ехала, фильм все время крутился. Фильм про Эмилию, про человека, которого никто не замечал. Поравнявшись с кладбищем, я спросила себя: а его куда деть?

Папу, который каждый вечер приходит поцеловать тебя перед сном, который стучится к тебе в комнату, приходя с работы, чтобы спросить, как дела? Который всегда готов поговорить с тобой, выслушать тебя? Папу, который такого не заслуживает. Нет, я не думала о нем. Я прогнала эти мысли. Слишком неудобные. Я думала только о себе.

– Нужно объяснить тебе, что такое Рыбацкая дорога.

До моря, до пляжей, до всех этих гостиниц, забегаловок, ресторанов есть грунтовая дорога, которая ведет к каналу.

Ужасное место. Оттуда хорошо видны нефтехимический завод и порт. Бесконечные портовые краны, серые склады, башни из контейнеров, вечно дымящие трубы и огромные, как кратеры, цистерны: они занимают весь горизонт. Место, отрезанное от мира, как и я. По одну сторону дороги с выбоинами стоят деревянные домики, рыболовные сети нависают над каналом с лодочными причалами. По выходным сюда приезжают местные, чтобы пожарить рыбу на гриле. А по другую сторону дороги раскинулся сосновый бор. Самый густой и самый дикий в Равенне.

Сколько раз я повторяла себе, притормаживая в сорокаградусную жару у Рыбацкой дороги: «Я не достану нож, я же не сумасшедшая».

Я представляла себе, что это такая игра. Дойти до предела, чтобы узнать, каково это, но не переходить его.

У меня перед глазами всегда стояла Анджела, которая, вихляя задом, идет к желтому «опелю-тигру», оставляя меня, как кучу мусора. И этот образ, не знаю почему, смешался с образом моей матери, когда она уже не могла встать с постели и от нее пахло разложением. Эта обида была лишь предлогом, я понимаю. Но внутри меня зияла дыра, черная бездна свернулась внизу живота, припрятав до поры острые когти и зубы.

Одержимость говорила: «Я покажу тебе, сука, кто сильнее». Разум смеялся: он не мог воспринимать меня всерьез.

Я остановилась в конце Рыбацкой дороги, там, где мы с Анджелой обычно встречались, когда хотели оторваться: покурить, выпить вина или обсудить серьезные вещи. Мопеда Анджелы не было.

Разум сказал: «Ну и хорошо, так будет лучше для всех».

Одержимость парировала: «Видишь? Шлюха! Наверное, Фабиетто ей позвонил, удалось улизнуть, а она даже не удосужилась отправить тебе эсэмэску».

Через пять минут я услышала звук приближающегося мопеда и обернулась: Анджела гнала, поднимая пыль.

Она остановилась рядом со мной, выключила скутер. Чаще всего я вспоминала потом момент, как она сняла шлем. Так естественно и просто, что по этому жесту было понятно, как она меня недооценивала, как доверяла мне. Она не взглянула на меня, даже не поздоровалась. Смотрела в свой мобильный телефон, у нее были другие заботы.

Ну а чего ожидать от изгоя, неудачницы? Что у нее в рюкзаке нож?

В горле у меня пересохло, губы стали сухими, сердце – холодным.

Я ждала, пока она закончит переписываться с Фабио, как выяснилось потом в ходе следствия; но я и без следствия знала, кому она отправляла сообщения. Кстати, Фабио тогда потерял все: работу, семью. После того как газеты разболтали и разукрасили на свой манер его историю, кажется, ему пришлось уехать из Равенны.

В общем, я смотрела на огромные портовые краны, перегородившие море. На болотистую воду канала. На лодки вдали. И молчала. Даже когда Анджела слезла с мопеда и наконец снизошла до меня: «Ну? Что ты хотела мне сказать?» Даже тогда я молчала. Я не могла.

Одержимость подсказывала, что следовало уйти в более уединенное место. Что я должна быть такой же холодной и решительной, как Джилл Валентайн в «Обители зла», как будто это видеоигра. Тем временем неподалеку от того места в барах гремела музыка, на пляжах было полно народу и веселый гомон эхом разносился по всему побережью.

«Пойдем, – выдавила я из себя, – к перевернутой лодке». В сосновом бору была густая холодная тень. Мы шли вглубь него, как прошлым летом, когда Анджела потащила меня вместе с теми незнакомцами, которые потом нарисовали нас с обнаженной грудью.

Тогда я еще не увлекалась рисованием. Это увлечение придет позже, в тюрьме. Но среди всего прочего – многого, слишком многого, – что я не могла ей простить, был и тот день в сосновом бору, когда сорокалетние мужики заставили нас позировать. Она хотела этого, а я – нет. Она была эксгибиционисткой, она была красоткой, она была живой, а я – нет.

«Ты какая-то странная», – сказала она мне. Мое лицо, наверное, было такого цвета. – Эмилия указала на застиранную салфетку. – Тут снова заговорил, точнее закричал, разум: «Убирайся отсюда немедленно, найди предлог!» Одержимость ощущала тяжесть ножа в рюкзаке под пляжным полотенцем.

Мы шли, обдирая ноги о кусты ежевики, сосновые иглы кололи босые ступни в сланцах. Анджела болтала что-то про мать: та хотела, чтобы они все вместе поехали в августе в Грецию. Что ее все достало, что она не хочет ехать, не хочет разлучаться со своим Фабио на две недели. Только я слышала ее слова словно сквозь вату. В ушах гудело, внешние звуки доносились как-то слабо, невнятно, даже бешеный стрекот цикад в сплетении ветвей, заслоняющих небо.

Когда мы вышли из сосен, солнце набросилось на нас с новой силой. Я невольно закрыла глаза, ослепнув от света, чувствуя, как подкашиваются ноги. Дыхание гулко отдавалось внутри, повсюду. А сердце билось медленно, очень медленно, как будто вот-вот остановится.

То, что мы называли «перевернутой лодкой», был деревянный остов, брошенный там, где кончался сосновый бор и начиналась болотистая лагуна. Если закричишь, никто не услышит.

Я прислонилась к лодке. Сощурила глаза – яркий свет мешал рассмотреть место. Я пыталась уловить любой шум, любой шорох, произведенный животным или человеком, заметить любой силуэт, скрывающийся в темноте сосен. Упала сосновая шишка – я вздрогнула. А ничего не подозревающая Анджела подставляла лицо солнцу.

Успокойся, сказала я себе, здесь никого нет и быть не может. По крайней мере днем. Вокруг валялись использованные ночью презервативы, окурки, шприцы, которых так боялась моя мама. В глубине соснового бора было опасно, как в глубине темноты. Вода застаивалась и пахла нефтью, гнилью, смертью.

И все же оттуда, если бы я захотела, я могла бы увидеть море.

Сверкающий на солнце кусочек моря. Красивого, открытого, чистого.

Но я не хотела.

– Она все говорила, а я молчала. Вдруг она прервала свой монолог и спросила: «Ты ведь хотела сказать мне что-то важное?», и я поняла, что нужно срочно придумать оправдание, и начала заикаться, как у доски: «Ну, про одного парня…»

«Да ты что? У тебя есть парень?» И она засмеялась. Этот смех просто взорвал мне мозг, я позеленела от злости, напряжение было такое, как будто я четыре часа подряд стреляла в «Обители зла».

«Да ладно, ни за что не поверю!» Конечно, она не верила. Откуда у меня возьмется парень? Да, это была ложь, наша встреча было ложью, и наша дружба тоже.

В общем, она снова стала болтать про Фабио. И я в кои-то веки была благодарна ей, потому что к горлу подкатывала тошнота. Мне так много нужно было ей сказать, но слова не шли. Они были эфемерны, как воздух. Они были так мне нужны, а их не было.

Я понимала, а может быть, только сейчас поняла, что, если бы я могла рассказать ей о той ненависти, которую я испытывала, об обиде, о любви, пусть и гнилой, обо всем этом клубке безумных чувств, забивавших мне горло, я спасла бы ее, спасла бы себя.

Мы сидели на остове с облупившейся, как старая кожа, красной краской. Лодка называлась «Надежда», хотя буквы «Н» и «ж» уже нельзя было разобрать.

Анджела откинулась на спину, опершись на локти, чтобы позагорать, закрыла глаза, запрокинула голову. В этой позе она была совершенно беспомощной.

В сорокаградусную жару я стучала зубами от холода.

Я словно лишилась дара речи, а она все болтала. О чем? О Фабио? Не знаю, потому что я уже не слушала ее.

Рюкзак лежал у меня сбоку, с другой стороны, Анджела не могла его видеть. Я наклонилась, расстегнула молнию, пошарила рукой и нащупала рукоятку ножа под полотенцем, крем для загара, упаковку прокладок, мало ли что. Я только недавно стала подростком. А может, так им и не стала.

Я сидела на самом краю: несколько сантиметров или миллиметров решали все. Могла упасть еще одна шишка, могла выскочить нутрия, могла показаться рыбацкая лодка. Но было два часа дня, и мир был пуст. Я выхватила нож и со всей силы воткнула ей в живот.

Она начала кричать, и тогда я воткнула его ей в горло.

Глаза у Эмилии потускнели. Тон ее голоса стал ровным. Она сидела на стуле неподвижно, положив руки на стол, и была бледна.

– Ты делаешь это. Но ты не веришь, что делаешь это всерьез.

Одна часть тебя чувствует, что ты делаешь, но другая убеждена, что в итоге что-то спасет положение. Что появится фея, мультяшный гном, что кто-то засмеется и скажет: «Ладно, хватит дурачиться».

Это как магическое мышление, как вера в Деда Мороза. Ты вонзаешь нож в человека, в свою лучшую подругу, она борется, царапает тебя, а ты думаешь: сейчас приедет скорая, отвезет ее в больницу, и через три дня она будет в порядке.

Эмилия сжала кулаки, закрыла глаза. Я видел, как напряглось все ее тело, ей было тяжело продолжать.

– Она так боролась. Я забралась на нее сверху, чтобы придавить ее всем своим весом. Щепки сухой древесины ранили нас обоих, впивались в бока, спину, руки. Как же она хотела жить, как хотела!

Еще бы, в шестнадцать лет.

Я не думала, что могу вонзить нож ей в горло. Но мое сердце потемнело, стало черным. И во мне было столько ярости, что я уже не знала, как ее остановить. Вся моя жизнь промелькнула передо мной.

Мы с мамой идем на море, в сетке формочки для песка; каштаны, собранные здесь, в Сассайе, с тетей Иоле; воскресенья под одеялом в кровати родителей, в серединке между ними. Говорят, так бывает, когда умираешь. Потому что я умирала. Вместе с ней.

Я смотрела, как гаснут ее глаза, и сама гасла. Как во сне или в компьютерной игре, но это была реальность. Ее желтый сарафан, который становился красным, ее купальник с лимонами, она сама, хрипящая, с разрезанным горлом. И тогда я всадила нож еще глубже, но на этот раз из жалости. И увидела, как умирают эти глаза, такие прекрасные, как улетает прочь душа. Я больше не могла удерживать ее.

Это невозможно, правда? Убить человека.

Когда она умерла… прежде чем убежать, я обняла ее.

Глаза у Эмилии были как две черные дыры, в лице ни кровинки, даже страшно. Взгляд отсутствующий, она не могла смотреть на меня.

Когда золотистый рассвет робко проник в комнату, я заплакал.

По Анджеле Массиа, которой больше не было, которая была убита вот так, в шестнадцать лет.

По Эмилии, которая в том же возрасте убила человека.

И по себе самому. Что мне теперь делать? Встать? Остаться сидеть? Начать биться головой о стену?

Я решил встать. Я взял Эмилию под мышки и практически поволок ее по лестнице. Уложил ее в постель. И сам лег.

Вконец обессиленный, я лежал рядом с убийцей. Была ли разница между нею и мной? Нет.

Мы обычные люди. То, что сделала она, мог бы сделать и я. Эту возможность мы все носим в своем теле, в том, что внутри него. Душа? Бездна?

Спать я не мог и долго слушал звуки леса, голоса птиц, того мира, что просыпался – волнующе, прекрасно – и начинался заново после зимы. Внезапно я осознал, насколько добро, что содержится в нас и в материи, шатко, и прекрасно, и достойно заботы, несмотря ни на что. А что тогда зло?

Неумение прощать.