На всякий случай я вошел первым. Убедиться, что пьяный отец Мартино не притаился где-нибудь и не выскочит на нас с палкой или что похуже. Я открыл все двери и проверил все комнаты. Везде был беспорядок, но, похоже, ничего не пропало. Только коров он забрал и, наверное, уже продал: в хлеву стояла мертвая тишина. Главное, его не было в доме. Я выглянул в приоткрытую дверь и сказал Мартино и Аделаиде, чтобы они спокойно заходили.

Возбуждение дела стало для Фьюме-старшего полной неожиданностью. Он отправился в «Самурай», как обычно, пить и материться, но там его встретили суровые взгляды. Пьеро встал из-за стойки и ясно дал понять Фьюме-старшему, что здесь не любят тех, кто бьет жен и детей, и что лучше ему убраться подобру-поздорову, не то он разделит судьбу монаха Дольчино. Завсегдатаи, стар и млад, отложив карты, согласно закивали. Люди могут знать, а могут и не знать. Но если черным по белому написано заявление, никуда не деться. Фьюме-старший все понял. Он ушел не возражая. Пересек площадь и сел на лавочку на остановке – ждать последнего автобуса.

В маленьких, глухих деревнях такое тоже случается: люди, которые кажутся тебе дремучими сплетниками и склочниками, в нужный момент оказывают поддержку. Это одна из причин, почему я вернулся и остался здесь.

Еще не совсем оправившаяся Аделаида дома преобразилась. Сразу прошла на кухню, деловито осмотрела стол, раковину, посуду. Налила в кастрюлю воды и спросила, не останусь ли я на обед.

– Нет, спасибо, – ответил я, – я спешу.

Я соврал, мне некуда было спешить. Но оставаться там и оттягивать момент разлуки было нелегко.

Мартино стоял посреди гостиной с рюкзаком на плечах, в куртке и шапке, как будто тоже собирался уходить. Я подошел к нему и попытался улыбнуться. Было заметно, что он грустит. Но что мы могли поделать? Я не был его семьей.

– Давай выберем день, пятницу или субботу? И каждую неделю в этот день ты будешь приходить ко мне на обед.

Мартино скривился: он не мог довольствоваться такой малостью.

– Обедаем у меня, а потом едем в город. – Я поднял ставку. – Мороженое и бильярд.

Мартино было трудно купить, но его плотно сжатые, напряженные губы все-таки разъехались в подобии улыбки. Он медленно снял рюкзак и сбросил его на пол.

– Бильярд – отлично. А мороженого не надо, я уже не ребенок.

Он огляделся по сторонам, как будто с трудом узнавал обстановку: дешевые картины, диван, на который налипла шерсть Тумана, пыльный ковер, телевизор на тумбе. И при виде телевизора глаза его загорелись. Внезапно он потерял ко мне интерес, прыгнул на диван, схватил пульт и тут же включил мультики – вот чего ему больше всего не хватало у меня в Сассайе. Я посмотрел на него и подумал: «Ты вылечил меня, маленький пастух».

Я вернулся на кухню, чтобы попрощаться с Аделаидой. Она уже накрыла на стол. Вкусно пахло подливкой. Жизнь шла своим чередом.

– Ну, я пошел. Если вам что-нибудь понадобится, телефон у меня будет включен.

– Господин учитель, – окликнула она меня, когда я уже уходил. Я никак не мог отучить ее от привычки называть меня так. – Спасибо, – сказала она, опустив взгляд, словно стыдясь, что прибегла к моей защите.

– Вы тоже мне помогли, – ответил я ей. И тоже опустил глаза, повернулся, взъерошил волосы Мартино, который завороженно смотрел сериал про супергероев, и, выйдя, плотно закрыл дверь.

Спускаясь к Альме, я старался не думать о том, что меня ждет пустой дом. Проходя мимо «Самурая», я заметил, что все подняли головы и смотрят на меня со странным возбуждением, с какими-то улыбочками. Но я не придал этому значения: эти люди просто безумцы. Мы все тут безумцы.

Я вернулся в Сассайю. Идя по переулочкам, я ничего не замечал, никаких изменений. Дома съел бутерброд, поднялся в кабинет, чтобы проверить тетради, занять голову. Потом полил цикламены. Было только пять часов, и я решил, что неплохо бы заняться стиркой. Взвалил на плечо корзину и отправился к мойке, к роднику. Стирать белье вручную в ледяной воде очень утомительно, а мне только этого и было надо. Я хотел вернуться вечером без сил и сразу заснуть.

Около семи я приготовил себе ужин, накрыл стол на одного. Опустилась темнота, стало холодно, я разжег печку. Сел за стол напротив окна. И только тогда увидел.

Во всех окнах дома напротив горел свет.

Как-то в начале лета за Эмилией рано утром приехала Рита. Она брала на себя всю ответственность, если что-то пошло бы не так.

– Мы не можем везти ее туда в наручниках, в сопровождении тюремной охраны.

Фрау согласилась.

– Надо дать ей этот шанс.

Фрау снова согласилась, осенив себя крестным знамением.

Шел 2004 год. Эмилия в последние месяцы, как говорится, «слетела с катушек». Училась мало и плохо. Совсем не готовилась к экзамену. Пандольфи практически продиктовала ей сочинение, но грамматические ошибки за нее исправить не могла. Эмилия разуверилась, вот в чем дело. Она верила раньше, что все осилит, в прежние годы, когда снова начала учиться. В той суете, с сокращенными и облегченными учебными планами, в тюремных классах по три-четыре ученицы.

Сегодня она должна была сдавать экзамен на аттестат зрелости наравне с другими подростками. Ей придется сидеть в аудитории вместе с обычными школьниками, которые овладевали министерской программой и делали домашние задания в спокойной обстановке, дома или в библиотеке, без чужой громкой музыки в коридорах, без чрезвычайных ситуаций, беспорядков, драк, разговоров с адвокатом и навязчивых мыслей о приговоре.

Как и всем остальным, ей предстояло сдавать экзамен внешней комиссии. Только вот она была не как все остальные. И тогда вернулась прежняя Эмилия: порезы на руках, черный горизонт. Какой смысл учиться, получать аттестат? Ведь для всех на воле она останется той самой, из Равенны?

Эмилия забралась в помятый «фиат пунто» Риты, и они выехали через большие тюремные ворота. Перед ними открылась пьяцца Сан-Франческо, залитая светом. Эмилия, хоть на сердце у нее лежала свинцовая тяжесть, не могла не восхититься: как же прекрасна Болонья! Никакой серости, нигде. Велосипеды, концертные афиши. С тополей на бульварах облетал белый пух.

Рита молчала, говорило радио. Эмилия была слишком очарована миром, живым, не разделенным решетками, и не слушала новости. Всегда существовала опасность, что заключенные могут сбежать по дороге. Эмилии было достаточно широко распахнуть дверцу на ближайшем светофоре, чтобы выпрыгнуть. Она бы бежала, пока в легких был воздух, а в ногах – сила, и заскочила бы в бар – заказать огромный «Апероль Шприц».

– Рита, я не бегу только потому, что не хочу тебя подводить.

– Ну ты и выдумщица!

Рита по-прежнему непринужденно вела машину, но Эмилия кожей чувствовала возникшее между ними напряжение.

– Если б поехала с Вентури, я была б уже на пьяцца Маджоре. Вечером меня, конечно, нашли бы, но я уже напилась бы до чертиков.

– Если это все, о чем ты мечтаешь, я сама свожу тебя в бар. Потом.

– Правда? – Эмилия рассмеялась.

– Если будешь умницей. Бокальчик просекко, потом пососешь карамельку. И никому ни слова, даже под пытками.

Эмилия сглотнула. Не удержалась и выдала Рите:

– Лучше бы я сдала этот экзамен в тюрьме!

Рита резко затормозила прямо посреди дороги, рискуя создать в час пик гигантскую пробку. Повернулась к Эмилии с пылающим от гнева лицом.

– Но ведь мы умоляли инспектора по надзору! Клялись собственными детьми! – кричала Рита.

Эмилию больше всего на свете сейчас мучал один вопрос:

– Думаешь, они ничего не заметят, остальные?

– Нет, Эмилия, не заметят. – Игнорируя клаксоны и проклятия водителей, Рита заехала на тротуар и включила аварийку. – Послушай меня. Ты сдаешь экзамен в частном порядке. Как любой, кто хочет сдать экзамен на аттестат зрелости. Никто не знает, кто ты и откуда. Садишься, пишешь сочинение. Все.

– Я боюсь.

– Варгас сказала, что ненавидит тебя, потому что тебе выпал шанс, какого у нее в прошлом году не было.

– Я знаю.

– Ну и наслаждайся этим утром! За нее и за других. Главное, за себя лично.

«Наслаждайся» звучало как насмешка.

На самом деле у нее не было выбора. Выбор у нее отняли много лет назад.

Через пятнадцать минут Эмилия уже заходила на ватных ногах в старое здание колледжа гостиничного хозяйства.

Эти коридоры, классы, окна итальянской государственной школы…

Этот запах мела, юности, подростковых переживаний, беззаботности – запах из ее прежней жизни. Она смешалась с девочками и мальчиками на год младше ее, отыскала класс, куда ей велели идти, и, затаив дыхание, переступила порог.

У нее дрожали руки. Дрожало сердце. Многие уже сидели, нервничая: возились с ручками, прятали получше шпаргалки в пеналы. Никто не поднял глаз, когда она проходила мимо. Никто не показывал на нее пальцем, не кричал: чудовище, чудовище из Равенны!

Она села за последнюю парту. Долго смотрела на окна без решеток, на чистое небо за окном, на пыльцу, летающую, где ей вздумается. Потом пришла учительница с конвертами и, дождавшись рокового момента, вскрыла их. Эмилия получила лист с печатью министерства. Ее мысли были подобны тополиной пыльце: летали, невесомые. Эмилия выбрала задание: написать короткое эссе об искусстве. Не потому, что много об этом знала, просто ей понравилась тема: «Свет в творчестве Караваджо».

Сняла с ручки колпачок и уперлась кончиком в белую страницу. Замерла на какое-то время в этой позе, в этом возможном начале. Потом подняла голову и увидела склоненные головы незнакомых одноклассников, в таких же джинсах, в таких же футболках, что и она. Сосредоточенные лица, беглый почерк, наверное, мысли уже о каникулах. И она здесь, с ними. Ни раций, ни гремящих ключей, ни скрежета бронированной двери. Мягкий солнечный свет заливал класс. И сердце Эмилии наполнилось благодарностью.

Эмилия написала жалкое эссе с путаными рассуждениями и орфографическими ошибками и все же сдала работу последней, чтобы не упустить ни одного мгновения этой тишины.

Она получила минимальный проходной балл только потому, что ее пожалели. Но в этом классе, в этой удивительной тишине, где был едва уловим шелест бумаги, где все дышало сосредоточенностью, Эмилия писала работу вместе с другими и ощущала себя нормальным человеком.

В понедельник, 21 марта 2016 года, в три часа дня, когда Эмилия вышла из автобуса и снова оказалась на маленькой площади Альмы перед магазином синьоры Розы и окнами «Самурая», из которых все удивленно пялились на нее, она снова почувствовала себя именно такой: нормальной. Если бы вы знали, как прекрасно это слово, какое оно удивительное!

Эмилия помахала рукой, приветствуя завсегдатаев бара, включая Базилио, который вышел на порог и улыбнулся ей, открыв все имеющиеся зубы. Глаза у Базилио заблестели от слез. Эмилия закурила и направилась прямо к лесенке, скрытой кустами гортензии, уже выпустившей новые листья.

Поднимаясь по Стра-даль-Форке и волоча за собой чемодан, Эмилия невольно улыбалась. Ноги успели отвыкнуть от горных троп и побаливали.

Снег уже растаял. На ветвях бука, березы и каштана распускались почки. Вернулись птицы и наполнили воздух щебетом и шелестом крыльев. По стволам деревьев медленно карабкались муравьи.

Дойдя до часовни с Черной Мадонной, Эмилия остановилась и обратила внимание на выцветшую надпись, которую раньше не замечала:

Лес научит тебя не меньше, чем книги.

Деревья и камни расскажут тебе то, что не расскажет ни один учитель.

Тишина, подумала она. Тишина учит.

Тишина, и свет, и зима, которая заканчивается.

Эмилия пошла дальше, ноздри щекотал запах листьев, стеблей, пыльцы – всего того, что начинало жизнь заново, с желанием и решимостью, ведь главное – найти в себе мужество жить, чего бы это ни стоило.

На последнем отрезке пути Эмилия совсем выдохлась: чемодан оказался тяжелой ношей. Но, преодолев последний поворот, она увидела среди деревьев черно-белую табличку, и перед ней материализовалась Сассайя, целая и невредимая, не разрушенная временем, залитая светом Караваджо.

Я вскочил из-за стола и бросился на улицу. Небритый, в грязной рубашке. Кровь пульсировала в висках. В один прыжок я пересек переулок, посмотрел на ее дверь и подумал: сейчас я постучу, и мне откроет кто-то другой. Риккардо, Альдо, неизвестный арендатор.

Но я все равно постучал. Три громких удара эхом отозвались в горах. Секунды катились вниз, как тяжелые камни. Голова кружилась от адреналина, от страха, от раздиравших меня противоречий. Но тело знало, что делало.

Дверь открылась, вызвав ударно-воздушную волну, равную по силе или даже больше той, что опрокинула меня в 1990 году. Только теперь я был в ее эпицентре.

Там стояла Эмилия, в обтрепанных джинсах, с торчащей над поясом резинкой трусов. В красно-белой клетчатой рубашке, наполовину расстегнутой, без лифчика. Внутри у нее все кипело, хоть она и выглядела спокойной.

Она была не накрашена, не причесана. Вызывающе, даже нагло, смотрела на меня, как будто хотела сказать: «Видишь, я вернулась».

«Зачем? Чего ты хочешь?» – спросил я беззвучно, одним взглядом.

Она ответила улыбочкой: «Ты даже представить себе не можешь, чего я хочу».

Она стояла внутри, а я – снаружи. Она, как всегда, права: слова бесполезны. По крайней мере для жизни.

Эмилия взяла меня за рубашку и притянула к себе. Холод остался снаружи, за закрытой дверью. Мы не поднимались наверх. Не было необходимости закрывать ставни, вести себя тихо.

Мы упали тут же, на диван. Тела пылали, не в силах больше терпеть. На мгновение в голове пронеслось: «Я собираюсь сделать это с у…» – и слово растаяло, умерло внутри меня.

Я раздевал ее, а она раздевала меня – мы снимали не только одежду, но и все прошлое и будущее, имена и события, законы и условности, добро и зло. Мои губы оторвались от ее губ, чтобы сказать ей то, чего я еще не говорил, – единственное, что в эту ночь имело для меня значение:

– Я люблю тебя.