Больше всего желающих записаться в школу появилось в бытность преподавателя по кулинарии, фамилия которого была Манджагалли. Аккуратная бородка, синие глаза, точеная попка в обтягивающих джинсах. Настолько узких, что они прозвали его Перчиком.

Тридцать лет, фактурные мышцы под тканью рубашки, обручальное кольцо на пальце – однако никто на такие мелочи не обращал внимания. Перепихнуться с ним у плиты стало заветной мечтой всех девчонок.

Но он оказался неподкупным. Серьезный, очень строгий, погруженный в свою роль учителя по грибным лазаньям и соусам для паст. Конечно, раскладывая закуски, девчонки самозабвенно крутили бедрами, хихикали, перемигивались. Все напрасно.

Лишь иногда, когда после многочисленных попыток девочки наконец идеально справлялись с сервировкой карпаччо, Манджагалли немного смягчался и хвалил их: «Молодцы, что-то получается» – тоном, в котором одобрение смешивалось с покровительством. «Вот увидите, за вами будут охотиться пятизвездочные отели и мишленовские рестораны!»

Ну да, посмеивались они, конечно! Как будто девчонки не знали, что единственная работа, на которую они могли рассчитывать на воле – захудалые столовки; места там обеспечивало государство, выплачивая владельцам общепита субсидии.

Манджагалли вел себя исключительно как учитель, не позволяя лишнего. А они пожирали его глазами – голодные подростки, вынужденные соблюдать целомудрие. После злополучной истории с Соседом настала очередь Точеной Попки. Что им паста! Они отвлекались от кухонных дел, сосредотачиваясь на определенных позах, губах, ширинке брюк. Марта хотела заниматься наукой, Эмилия – искусством, остальные предпочли бы курсы косметологов, чем эту скуку на кухне. Хотя грибная лазанья получалась вкусной, как и блинчики, и ризотто, и особенно эскалопы, для приготовления которых использовалось белое вино «Тавернелло» крепостью не больше десяти градусов. Сбрызнув на сковороде эскалопы, остатки можно было незаметно слить и вынести за спиной.

Девушки своими руками готовили обед на Рождество и на Пасху для всего «интерната», и в то время случаев самоповреждения стало чуть меньше, чем обычно. Поговаривали даже об открытии ресторана при тюрьме: амбициозный проект, ненадолго всех приободривший.

Вот только Перчик, Точеная Попка – как ни назови – был привлекательнее любого учебного проекта. Красавчик, блондин, вылитый Брэд Питт. Вечера за обсуждениями, как и в каких позах он трахает свою счастливую женушку, распаляли их не меньше, чем скабрезные записочки, которые они коллективно писали Соседу. Им всем до смерти хотелось потрогать Перчика за задницу. В шестнадцать, семнадцать, двадцать два трудно сублимировать. Фантазии росли как снежный ком: «А я смогу. Увидите, завтра я его пощупаю», «Нет, я ему отсосу», «Давай вместе». Коллективные выдумки подпитывались новыми подробностями, шепотом передаваемыми по ночам соседкам. И однажды утром, прямо на уроке, Мириам сломала стену между возможным и невозможным.

Помешивая суп, она потихоньку пристроилась рядом с преподавателем и потерлась бедром о его бедро. Затем быстрым и точным движением ощупала его промежность. Она сделала это перед всем классом: одни издали возглас изумления, другие – одобрения. Шипел газ, в духовке жарились гренки, всех лихорадило от возбуждения. А Перчик застыл, он прямо изменился в лице.

Манджагалли развязал фартук, посмотрев на Мириам и остальных с безграничным презрением. В сердцах швырнул на пол поварской колпак. Уверенно направился к бронированной двери. Громко позвал охрану, приказывая отправить «этот сброд» обратно в сырые подвалы, где они должны сидеть на хлебе и воде. Наконец, неуспокоившийся, он громко постучал кулаком в дверь кабинета Фрау.

Злоумышленнице вменили в вину еще одно преступление: «сексуальное домогательство». Протокол был направлен в судебный надзор. Через три дня Мириам отправили в Рим, за пятьсот километров от родных, прервав ее учебу в очередной и последний раз. Ведь если тебя отправляют в другой город, в другую колонию, вряд ли ты продолжишь учебу с того места, на котором остановился. Вряд ли там вообще есть школа. Тебе не гарантировано право на образование, если ты оступился и продолжаешь совершать ошибки. В случае с Мириам прерывание учебы означало смерть ее и без того шаткого будущего. Это объяснит позже доза, вколотая ею в вену.

Точеная Попка взял другой класс, а в колонию прислали пятидесятилетнего толстяка, который не будил никаких грез.

Сами виноваты, нечего жаловаться. А если бы кто-то и посмел, последовал бы за Мириам. Ее перевод создал тревожное напряжение. У всех конфисковали зажигалки, охранницы больше не болтали, не шутили, просто следили за порядком.

– Школа – это привилегия, ее надо заслужить! – яростно кричала Фрау, проходя по коридору вдоль камер. – Школа здесь, в таком месте – это роскошь, вы должны отдавать себе в этом отчет.

Гробовая тишина. Ногти впились в ладони.

И тогда Марта крикнула:

– Нет. Школа – это право.

Вспыхнуло пламя, неугасимый огонь.

И Фрау испепелила ее взглядом.

– В мой кабинет, немедленно.

– Мы уже наказаны, а вы еще сверху наказываете нас за всякую херню, – повторила Варгас, когда они остались одни. – И потом надеетесь, что мы станем лучше.

– Щупать учителя – херня? Да если бы он потрогал тебя за попу, я бы немедленно заявила на него.

– Мы извинимся перед ним, напишем ему письмо… Но иногда присылайте нам кого-нибудь из мужской колонии, из Беккариа например. Нам тоже нужно снимать напряжение.

– Ты эти шуточки брось, у меня руки чешутся отправить тебя в Понтремоли, ты даже не представляешь как…

Марта уставилась на президента республики над головой Фрау. Седой, хорошо одетый, полный достоинства человек, ужасно далекий от тухлых жизненных невзгод.

– Я хочу написать Карло Адзельо Чампи, – торжественно произнесла Марта. – Письмо. Я расскажу ему, что право на образование не гарантируется в колониях для несовершеннолетних.

Фрау прищурилась.

– Я хочу попросить президента, ведь он же и мой президент, верно? Не только послушных девочек. Я хочу попросить его, чтобы школы были везде, и в колониях тоже. Чтобы обучение стало обязательным и его нельзя было прервать, а иначе какой смысл находиться здесь?

Марта умела говорить так убедительно, с такой страстью, что если бы она выдвинула свою кандидатуру на выборах, то люди непременно бы за нее проголосовали. Жаль, что она никогда не сможет это сделать.

– Нельзя требовать, чтобы мы осознали свои ошибки… пардон, преступления, если у нас нет «замазки». Нельзя требовать, чтобы мы поступали правильно, если мы знаем только неправильные слова, видим неправильные примеры, видим решетки. Наказание ничего не изменит, нужна культура. И я знаю, что вы со мной согласны.

Фрау вздохнула. Закрыла глаза. Выругалась.

И протянула Марте ручку и лист бумаги.

И вот теперь борец за право на образование сидела на кухне напротив Эмилии, перед дымящейся тарелкой пасты с томатным соусом. Они вспоминали историю про Перчика, и Марта, добавив в пасту немного масла, заключила:

– Знаешь, что меня бесит, Эми? То, что школа – это, скажем так, не несущая опора колонии. В камерах сидят толпы малолеток, потому что их больше некуда девать. Они попадают на нары прямиком из бедных кварталов. В итоге таких, как я, ты, Афифа, Ясмина и еще парочка, кто смог окончить школу, – считаные единицы, мы – исключения.

Эмилия зацепилась за это слово – «исключения».

Марта накалывала макароны на вилку и с аппетитом поглощала их. Она всегда хотела есть и при этом оставалась худой: все калории сгорали.

– Ты не представляешь, как бы мне хотелось по выходным ездить в Беккариа и помогать этим детям. А будь я министром юстиции или образования, я бы такое замутила…

– О, могу себе представить!

Они засмеялись. Рассеянный свет над столом создавал особую интимность. В этом доме было хорошо. Вот только…

– Марта… – Эмилия попыталась прервать пылкую речь подруги, перечисляющей инициативы, которые она предприняла бы на посту министра.

Вот только… Они больше не были сокамерницами волею судьбы.

– Марта. – Эмилия осмелела, голос ее окреп. – Я возвращаюсь в Сассайю.

Марта перестала говорить, жевать, улыбаться.

– Сволочь. К тому же неблагодарная.

– Я благодарна тебе. Ты поддержала меня и вообще терпела меня все это время…

Марта сжимала в кулаке вилку, разочарование ее было слишком сильным.

– А все из-за мужика, – покачала она головой.

– Он ни при чем. – Эмилия посмотрела ей в глаза. – Вернее, не он причина.

– Ведь он не писал, не звонил?

Писал, недели три назад, но Эмилия старательно скрывала это.

– На хрена тебе это?

Эмилии всегда было трудно противостоять Марте, возражать ей. Но после телефонного разговора с отцом что-то в Эмилии изменилось.

Макароны тем временем остывали.

– Ты сама сказала: мы – исключения. Многие ли выходят из тюрьмы с дипломом о высшем образовании? Нам каким-то чудом это удалось. Но для чего мне нужен этот диплом, если я не могу найти свое место?

– И ты нашла эту Богом забытую дыру в горах?

– Я была там счастлива. До того как мама заболела. До того как я стала неудачницей. И я не хочу отказываться от этого места, как ты говоришь, из-за мужика. Мне плевать, что он думает, – я останусь в Сассайе. Я хочу вернуть себе мою работу. Мой вид на Альпы.

– Делай что хочешь, ты уже взрослая.

Марта снова набросилась на еду. Жадно, как человек, которого изрядно достало, что его жизнь разрушают другие.

– Просто знай, что в следующий раз я тебя не подберу. В следующий раз, когда козопас доведет тебя до ручки, не звони мне и не стой под моей дверью. Я не открою.

– Марта, – Эмилия попыталась улыбнуться, – шесть лет в одной камере, а потом еще восемь лет переписки! Мы с тобой неразлучны, хочешь ты этого или нет.

Она не хотела. Просто злилась, ведь была задета ее кровоточащая рана.

– Он тебя выгоняет, оскорбляет, унижает, а ты возвращаешься. Эту сцену я видела тысячу раз. Отец пинает мать под зад, выгоняет ее зимой из дома, потому что соус недосолен или спагетти переварились. Он швыряет ее на пол, как мешок с мусором, а что она? Она плачет и просит прощения.

– Марта… – Эмилия попыталась взять подругу за руку, но она ее отдернула.

– Как ты себе это представляешь? Думаешь, он не будет каждый день, каждую минуту вспоминать о том, что ты натворила?

Тогда Эмилия вскочила из-за стола, оперлась на него обеими руками: она не собиралась убегать, больше никогда.

– Я хочу делать то же, что и ты: ходить по улицам, не опуская глаз, иметь смелость сказать первому встречному, откуда я такая взялась. Не прячась, не нагромождая ложь. Я хочу жить в своем доме. И если Бруно захочет продолжить отношения – хорошо. Если нет – Сассайя не его собственность. Я не обязана ни у кого просить разрешения, чтобы просто жить.

Эмилия пошла в комнату собирать вещи.

Через полчаса Марта постучала в дверь, тихонько приоткрыла ее и заглянула в комнату. Вид у нее был очень усталый.

– Прости, я хватила лишнего.

Эмилия повернулась. На кровати лежал раскрытый чемодан, который она купила у китайцев после телефонного разговора с отцом.

– Помнишь, когда тебе ответил президент, – спросила Эмилия, – ты не поверила, Фрау не поверила, никто не поверил? Но это случилось.

Марта кивнула.

– Помнишь, что ты сказала, когда окончила университет?

Марта так и стояла на пороге комнаты, прислонившись к косяку.

– Ты сказала, что победила, что чувствуешь себя свободной, счастливой.

Они обе почувствовали, как по спине пробежал холодок. Странно было слышать эти слова – «свобода», «счастье».

– Я тоже хочу попробовать, – сказала Эмилия. Она снова принялась собирать чемодан, укладывая одежду, которую ей подарила подруга и которую она купила сама на деньги, заработанные в книжном магазине.

– Я буду ждать тебя там, в горах.

Марта закрыла глаза. Эмилия поцеловала ее веки, прижавшись губами поочередно к каждому. Подхватила чемодан, надела пальто и вышла.

И Марта позволила ей уйти, потому что так поступают настоящие друзья.