Но прошлое существовало.

Еще как существовало!

И будущее тоже.

Оно притаилось под мебелью, расстелилось тенями в переулке за окном, за дверью.

Эмилия закурила.

– Я не могу так легко отделаться, – сказала она, откинув назад волосы. Голая, она растянулась на диване, переплетя ноги с моими.

Тоже голый, я завороженно смотрел на нее, устроив голову на противоположном подлокотнике. Я хотел бы, чтобы она не говорила, не вставала, чтобы никогда не выбиралась из теплого кокона этого момента.

Но Эмилия встала. Не выпуская изо рта сигареты, натянула трусы, джинсы и рубашку и подошла к столу, где лежали альбом и карандаш.

Она села и задумчиво вдохнула. Затем положила сигарету в пепельницу, открыла альбом, взяла карандаш и, не глядя в мою сторону, словно меня больше не существовало, принялась яростно рисовать.

Печка топила на полную мощность, но мне вдруг стало холодно. Я оделся. Открыл шкаф, взял бутылку орехового ликера и два стакана, потому что чувствовал: они нам пригодятся. И сел напротив Эмилии.

Ее лицо было темным. Она склонилась над листом бумаги, куда я старался не смотреть. На висках у Эмилии блестел пот, дыхание участилось. Нога заброшена на ногу, волосы то и дело спадали на лицо. Она заправляла их за уши, но, увлеченная работой, не останавливалась, чтобы поискать резинку.

Я налил себе полстакана, обвел взглядом бесполезный телевизор, медные кастрюли, которые я начистил. Интересно, заметила ли она, что сад похорошел, чердак убран и кран больше не тек? Впрочем, сейчас было не время спрашивать ее об этом. Часы показывали двадцать тридцать. Сассайя была похожа на звезду, упавшую на землю и закатившуюся в слишком недоступное место. Эмилия одной рукой время от времени подносила сигарету ко рту, а из другой ни на секунду не выпускала карандаш. В тишине было слышно, как поскрипывал грифель.

Когда работа была закончена, Эмилия подняла голову. Строго оценила результат и посмотрела на меня. Глаза ее блестели. Перевернув лист, она положила его передо мной.

Это был портрет юной девушки со светлыми волосами, стянутыми в хвост; несколько прядей выбились, словно от ветра.

Ясные, с хитрым прищуром глаза. Тонкие губы искривились в полуулыбке. Я не знал, кто это. Эмилия нарисовала и плечи, выступающие ключицы, тонкие веревочки купальника.

– Это Анджела, – сказала Эмилия. – Анджела Массиа, – повторила она, четко выговаривая.

Я похолодел. Мне хотелось крикнуть: «Нет, не нужно». Но я не смог выдавить из себя ни звука, потому что понимал: нужно.

Понимал, что нельзя любить кого-то, не зная его прошлого, особенно если там зияет черная дыра.

– Прошло почти пятнадцать лет, но я помню каждую родинку на ее спине, веснушки на плечах. Я помню ямочку на ее подбородке и ямки Венеры на пояснице, которые так нравились мальчишкам. Как я ей завидовала, мне б такие… Они здесь. – Эмилия постучала указательным пальцем по своему веку. – Я вижу, как она идет по пляжу. И глаза ее вижу, это лучшее, что у нее было, как и сиськи. Выжжены в памяти, как будто я ничего другого не видела за всю свою жизнь.

Вначале она мне снилась, вот почему я просила увеличить дозу успокоительных. Я билась лбом о решетку, чтобы выкинуть ее из головы. Как она улыбалась мне, как издевалась надо мной: я все это видела, понимаешь? Она стояла передо мной как живая. А потом меня так напичкали таблетками, что я больше не видела никаких снов. Очень долго. И вдруг однажды мне приснилась Сассайя. Вот почему я оказалась здесь и потревожила твою размеренную жизнь.

Эмилия закурила очередную сигарету, откинулась на спинку стула, всматриваясь в ночь за оконным стеклом.

– Я была последней, кто смотрел на нее. Последней, на кого смотрела она. – Эмилия прикрыла глаза. – От такого не убежишь.

– Начни с самого начала, – попросил я, – пожалуйста.

Эмилия села, выпрямив спину и высоко подняв голову. Плеснула себе немного ликера.

– Мы жили рядом. Она переехала в соседний дом вскоре после смерти моей мамы, и это совпадение я, возможно, восприняла как знак. Мы учились в одном классе, но взаимной симпатии не испытывали – слишком разные. Но, возможно, именно поэтому нас стало тянуть друг к другу. У нее было все. Я ей завидовала: идеальная семья, и сама красотка, уверенная в себе – по крайней мере, так мне тогда казалась. Завидовала и восхищалась ею. Ведь если ты красив и умен, значит, ты этого заслуживаешь, правда? Но вообще-то она была стервой. – Эмилия улыбнулась. – Знаю, о мертвых или хорошо, или ничего. Но она была такой, ничего не поделаешь. Не только стервой, конечно. Она была разной. Я думала, что знаю ее, как себя.

В школе она меня игнорировала, говорила, что я «принижаю ее авторитет». На море мне приходилось стелить полотенце подальше от одноклассников, хотя перед выходом из дома мы вместе с ней красились, бегали в туалет.

Конечно, теперь, когда прошло столько лет, я вижу, что она была как роза с одним шипом из «Маленького принца». В тюрьме были кое-какие книги, «Маленький принц» пользовался особой популярностью, – добавила Эмилия, словно отвечая на изумление, внезапно возникшее на моем лице. – Помнишь: «Самого главного глазами не увидишь»? Фигня какая-то, но, когда у тебя перед глазами столько дерьма, она очень даже заходит.

Перед моими глазами была Эмилия, моя любовь, и я знал, что все эти слова даются ей с невероятным трудом. Мне тоже было очень нелегко.

– В общем, у нас с ней были непростые отношения. Представь, я впервые поцеловалась с ней, не с мальчиком. «Я тебя научу, – она сказала, – ты такая недотепа!» И при этом вела себя так, будто приносила себя в жертву. Но я-то чувствовала, что ей нравится, и мне тоже нравилось. И тогда я подумала: какая же ты Анджела? Ты – дьявол. Я не знала тогда, что дьявол – это я.

Возможно, я была одержима ею, как написали в одном отчете. В другом написали, что в моем больном воображении она заняла место матери. У меня никого не было. Ни друзей, ни подруг настоящих, ни парня. Только ты, один-единственный, почему-то решил, что я красивая. Мне было наплевать на школу, на танцы, на фортепиано, на все, что навязывала мне мама. У меня ничего не получалось, а мама твердила: «Главное – не добиться успеха, главное – учиться! Не сделать карьеру, а узнавать новое!» Но ты же видишь, в каком гребаном мире мы живем? Если не добиваешься успеха, тебе конец. Тогда уж лучше всю жизнь провести в тюрьме.

Она посмотрела мне в глаза, возможно чтобы насладиться произведенным эффектом. Но я был безучастен, разве что побледнел немного. Я был полон решимости дослушать до конца.

– Понятно, что ты про тюрьму ничего не знаешь. Никто не знает, пока туда не попадет, – заметила она, пытаясь улыбнуться, и тут же стала серьезной. – Но сначала я должна рассказать тебе об Анджеле. В общем, она была потрясающей красоткой. Мама всегда с идеальной укладкой, брат-спортсмен, в которого я влюбилась… Как это называют? Перенос влюбленности? Анджела была такой… какой я хотела бы стать, но не стала. Вот почему я ненавидела ее и обожала, боготворила и завидовала до смерти.

Меня потрясло, что потом, уже на суде, я узнала, насколько она была не уверена в себе. Анджела ходила к психологу, но никогда не говорила мне об этом. У себя в дневнике она писала, как ей трудно соответствовать ожиданиям, как мать на нее давит. Школа, весь мир: она чувствовала, как они дышат ей в затылок и требуют, требуют. А для меня ее мать была лучшей в мире: полностью посвятила себя детям, обеспечивала им достойное завтра. Меня много кто ненавидит, но ее ненависть самая сильная. И я ее понимаю.

Каждый год в день памяти Анджелы она организует траурные шествия. Каждый год покупает целую полосу в местной газете, чтобы вспомнить о дочери и снова заявить о том, что я должна за все ответить. Я получила шестнадцать лет – максимум для несовершеннолетней. Из них отсидела четырнадцать лет, четыре месяца и девять дней. Меня освободили досрочно за хорошее поведение. Ты даже не представляешь, какой шум она подняла: ходила на телевидение, на радио, писала письма в министерство. Жаль, что я не могу ей объяснить, что этот год и восемь месяцев ничего не изменят. Ни для меня, ни для нее.

Но ведь это ее дочь. Она произвела ее на свет, растила, прочила ей блестящее будущее врача-хирурга, или бизнесвумен, или «мисс Италии», которая вышла бы замуж за успешного мужчину и родила четверых или пятерых детей. Но явилось это дерьмо на палочке – то есть я, червяк, рожденный непонятно зачем, – и все разрушило. – Эмилия покачала головой и широко развела руками. – Как я могу осуждать ее? Ведь так говорят, да? Осуждать. Смогу ли я объяснить ей, что я не мать и никогда ею не стану, но мне кажется, я понимаю, что она чувствует? Ее пустоту, ее отчаяние. Она все равно мне не поверит.

Эмилия закурила третью сигарету, а я встал, чтобы открыть окна и выпустить скопившийся в комнате дым, подышать свежим воздухом.

– В декабре 2000 года, в выпускном классе, она стала встречаться с одним типом. Тридцать семь лет, жена, маленький ребенок. В общем, похотливый самец, развратник. Но она потеряла голову.

Ей все казалось невероятным, понимаешь? Он работал в автосалоне, продавал подержанные машины. Качался в спортзале, загорал в солярии, брил ноги. Неотразимый, хоть сейчас на ток-шоу. Хвастался, что даже прошел отбор куда-то там на телевидении, но его не взяли.

Так что он остался в провинции, завел семью, а мечты о телевидении заместил интрижкой с симпатичной девчонкой. Для Анджелы я стала пустым местом.

Вечерами, когда могли, они встречались. И потом, она с ним спала, она потеряла девственность, то есть она поднялась, перешла на следующий уровень, а я… представь, – Эмилия грустно улыбнулась, – мне пришлось ждать тебя все эти годы.

Кажется, мои зрачки расширились, поэтому Эмилия решительно закивала, подтверждая, что я был у нее первым.

– А Эмануэле?

– Сосед?! – Эмилия засмеялась. – О, я могу прекрасно врать, если захочу.

С моего лица не сходило недоумение, так что Эмилии пришлось рассказать мне правду про Эмануэля, про записки, которыми они перебрасывались через решетку. Мое сердце ликовало и плакало.

Но мы сидели у стола, на котором лежал портрет Анджелы Массиа, и потому было неуместно отвлекаться и хохотать.

– Я была нужна ей. – Эмилия посмотрела на листочек с портретом и поправила его, осторожно погладив рукой. – «Мама, я пойду погулять с Эми», «Мама, мы будем делать уроки у Эми» – и все становилось возможным. Я была предлогом, прикрытием для их уединений на парковке, на пляже или в сосновой роще на побережье. А когда он был на работе, или с семьей, или с друзьями, я становилась его заменой и должна была выслушивать ее исповеди, ее рассказы о том, как она его любит, какой он классный и что, когда ей исполнится восемнадцать, он уйдет от жены и они поженятся. Ни разу она не спросила: а как ты? Ты вообще существуешь? И я ревновала. Чувствовала, что меня предали. Скажешь, ерунда? Конечно, разве могут быть серьезные причины, веские причины для того, что я сделала?

Эмилия провела рукой по лицу, как будто хотела стереть его. Волосы у нее на висках взмокли от пота. Она налила себе еще немного ликера, потом встала и взяла упаковку чипсов, чтобы не захмелеть. Я смотрел на нее, и мне казалось, что она теряет килограммы, теряет годы по мере того, как слова выходят из ее тела.

На часах было десять. Мы оба еще ничего не ели.

– Можешь рассказать мне остальное в другой раз.

– Нет, надо сейчас, – ответила Эмилия, отправляя в рот картофельный ломтик. – Иначе мы не сможем двигаться дальше, я не смогу остаться здесь. Иначе я никогда не найду себе места.

– Хорошо, – согласился я. Я вспомнил про Соседа, про других девушек, которых она упоминала: Ясмина, Мириам, Афифа. – Расскажи мне сначала о тюрьме. Это ведь тоже часть истории, правда? Важная часть. Мне интересно узнать и об этом.