Парадокс заключался в том, что о главном событии своей жизни Эмилия не могла думать. Ни вспоминать, ни рассказывать о нем. Ей приходилось притворяться, что его как будто не было. И все же она его постоянно чувствовала – как уплотнение, в районе сердца. Застывший сгусток тьмы, острый кусочек графита. Опасный. Смертоносный, как дремлющая опухоль, как неразорвавшаяся пуля. Ей приходилось жить с ним, стараясь не сотрясать его слишком сильно, не будоражить. Потому что иначе сгусток лопнет, разольется чернотой и тогда сердце точно не выдержит.

В те разы, когда Эмилии приходилось говорить об этом – а их было три, – заикаясь, она старалась произнести тихим голосом как можно меньше слов, словно отстраняясь от себя. На судебном процессе она находилась в таком трансе, что, выйдя из зала суда, сразу обо всем забыла. Спустя годы Эмилия рассказывала об этом Рите с такой же отрешенностью, с какой готовила супы на уроках домоводства или подметала полы. Наконец, с Мартой, и только потому, что та поведала свою историю первой и пригрозила: «Иначе мы больше не подруги».

Но теперь, в тридцать один год, ее сердце не вынесло бы четвертой исповеди. Тьма должна была оставаться внутри нее, укрытая, как чернобыльский реактор в саркофаге.

Вот почему она не ответила Бруно, не позвонила ему. Хотя испытывала сильное, непреодолимое желание сделать это.

Бруно теперь знал. Версию газет, других людей, тех, кто был прав. Но ведь была и ее версия. И любовь требовала рассказать о невысказанном, вспомнить о подавленном. Но вспоминать для Эмилии было хуже, чем провести в тюрьме четырнадцать лет и четыре месяца.

Эмилия решила остаться в Милане – в городе, безусловно привлекательном для жизни, предлагающем массу возможностей и совершенно ей чуждом, где она подрабатывала в дурацком книжном и занималась сексом с парнем, в которого так и не смогла влюбиться, где жила в уютной подружкиной квартире, которая не была каменным домом с видом на Альпы и в ее окна не проникала лесная свежесть.

Однако Милан оказался обманчив. Простор площадей, широта проспектов, безликая людская толпа дарили свободу идти куда хочется, но в то же время от нее покалывало в груди, где сидел черный сгусток. Свобода широко распахивала перед ней будущее и вместе с тем приоткрывала дверцу в прошлое. Как будто настоящее и прошлое сплелись в один проклятый узел.

Эмилию захлестывали воспоминания. Они выползали из тайников сознания в самые неподходящие моменты. Короткие фрагменты, словно любительские видеоролики. Но резкие, ослепительные. И после них Эмилии всегда было плохо.

В этих вспышках всегда было морское побережье, пляж, сосны, волны, окутанный туманом нефтехимический завод. Летом и зимой. Забитые до отказа или пустые пляжи, закрытые пляжные домики.

Предательски налетал порыв соленого ветра, и внезапно март 2016 года превращался в январь 2001-го: конец рождественских каникул. Она взломала замок и закрылась в пляжном домике, причем не одна. Ей ничего не стоило нарушить правила, вторгнуться на частную территорию, вытащить презерватив из кармана. Потому что она была умной, жесткой, яркой.

Повезло, думала Эмилия, хорошо быть баловнем судьбы. И мама жива, и третий размер груди; и читаешь вслух на уроке не спотыкаясь, средний балл у тебя четыре с половиной, хоть и делаешь все уроки за десять минут, а остальное время проводишь за игровой приставкой. Если бы Эмилия только думала об этом, возможно, ей дали бы девять или десять лет тюрьмы. Но Эмилия эти мысли записала черным по белому. Хотя ненавидела писать. Хотя ее секретный дневник, дневник гадкого утенка, был скуден и полон ошибок. Дневники вели все, и она не была исключением.

Эмилия снова увидела тот пляжный домик: сине-белая краска облупилась от ветра и соли. Она стояла на шухере. Прислуживала. Статистка в роскошном фильме с другой в главной роли. Человек, запершийся внутри вместе с героиней, был не их сверстник, а взрослый, состоявшийся мужчина. Она не связывалась с мальчишками – прыщавыми, неуклюжими, неловкими. Она хотела большего: настоящей жизни.

Эмилия была сторожевой собакой, хранительницей тайны. Взрослый, состоявшийся мужчина был женат. Как выяснится позже, он был педофилом и случай в домике на пляже был не единичным. В начале того пустынного января на пляже Равенны никто и представить себе не мог, какой оборот примут события. Ни о какой любви не было и речи. Это была странная, мутная дружба между ею и ею.

Как та, другая, смогла бы без прикрытия Эмилии лишиться девственности? Жить своей насыщенной, яркой жизнью?

В миланском книжном магазине Эмилия расставляла на полках книги Ариосто, Пеллико, Мандзони в мягкой обложке. Но в действительности она держала в руках свой старый дневник: замочек заржавел, тонкий ключик легко гнется, листочки в линейку исписаны ее ужасным почерком. Это было даже не воспоминание: она пальцами ощущала шершавую текстуру бумаги. Прошлое снова стало огромным и поглотило ее.

Эмилия достала из рюкзака дневник. Она сидела на торчащем из песка обломке водного велосипеда. Дул сильный ветер, было холодно. Ожидая, пока они закончат свои дела, нервно набрасывала пейзаж: красный флажок на флагштоке, белые гребни сердитых волн, низкие черные тучи. А потом выплеснула свой гнев:

Ненавижу тебя.

Шлюха.

Всего три слова. Вырвавшиеся от злости, ревности, зависти. Впоследствии они станут «отягчающим обстоятельством», одним из доказательств «преднамеренности», и еще пять лет.

«Вы верите? – возразила бы она сегодня, если бы смогла. – Дневнику подростка? Вы ведь знаете, что подростковый возраст – это сплошные противоречия? Если я пишу, „ненавижу тебя“, это значит „я тебя люблю“. Если целоваться с языком мне нравится, то одновременно и противно. Я радуюсь, что мы с ней подруги, но и грущу. Я – это я, а еще незнакомка, которую я никогда не узнаю».

– Эмилия, что с тобой? Ты вся дрожишь.

Обеспокоенный голос синьоры Эммы разрезал время. Эмилия очнулась в настоящем, прошлое мгновенно исчезло, книги выпали у нее из рук.

Сердце будто застряло в горле, как большая ракушка, выброшенная на берег. Эмилия медленно повернулась, обливаясь холодным потом.

– Какая ты бледная! – Синьора Эмма положила руку ей на лоб. – Ты вся горишь, иди домой.

Эмилия зашла в подсобку, взяла куртку и сумку. Вяло помахав синьоре Эмме рукой, поспешила на улицу, так как не хватало воздуха. Ее лихорадило, но она не хотела возвращаться домой, ложиться в постель. Это была квартира Марты, не ее. А у нее больше не было дома. Она не могла вернуться в Равенну, не могла вернуться в Сассайю. Она попала в такие тиски, что опять невольно вздохнула о жизни в тюрьме: там наказание поглощало все мысли, Эмилия не задавала себе вопросов, не ощущала у сердца черного сгустка, потому что искупала вину, отекала от транквилизаторов, плакала от порезов, – разве этого мало?

Эмилия шла по тротуару, хватая ртом воздух, как утопающая. Тебе говорят: «Иди, ты свободна», но это всего лишь слова. Как «шлюха» и «ненавижу» в дневнике шестнадцатилетней. Правда в том, что ты не можешь освободиться от себя, что нет никакой возможности вернуться назад, все исправить, вздохнуть с облегчением и наконец-то жить дальше.

Если бы только она могла встретиться с ней в последний раз, все равно где: в баре, в метро, на этом тротуаре – да где угодно, и поговорить. А дальше? Улететь на звезду, стать душой? А что, если станешь просто червем? Эмилии нужно было разобраться в этом. Если ты никого не любишь, то плевать, можешь покончить с собой. Но любовь требовала исправить непоправимое.

В голове у Эмилии пульсировало. Она расстегнула куртку – ее бросало в жар. Она вглядывалась в миланцев, спешащих по своим делам – дети у школы, клерки на обеденном перерыве, старики с собаками, – выискивая глаза серо-голубого цвета. И когда поняла, что ищет их здесь, в реальности, то сказала вслух: «Эмилия, ты сходишь с ума». Тогда Милан вдруг качнулся, и Эмилия чуть не потеряла равновесие. Она ухватилась за столб, понимая, что никто не сможет ей помочь.

Нет никакого выхода из прошлого, никакой возможности снова посмотреть в эти голубые глаза, остановить падение. Но Эмилия хотела найти выход, отчаянно нуждалась в нем. Она схватила сумку, нащупала мобильный телефон и слабыми пальцами провела по экрану. Она звонила человеку, единственному в мире, который мог взять ее за руку и вытащить из темноты.

Однажды утром, когда уроки у меня закончились в половине одиннадцатого и я знал, что Мартино в школе, в безопасности, хотя и с этой стервой Патрицией, я завел машину и неожиданно для себя поехал в горы, причем в определенном направлении.

Дни стали заметно длиннее, было светло почти до ужина, который в наших краях обычно в шесть – шесть тридцать. Солнце освещало лес, растапливая последние островки снега и согревая почки на ветках. Был ли я расстроен из-за того, что Эмилия не ответила? Да. Но любовь нужна не для того, чтобы что-то получать, и не для того, чтобы находить выход. Это я уже понял.

Любовь – это принятие.

Я медленно ехал по пустынной горной дороге, сбрасывая скорость перед поворотами. Асфальт был изъеден снегом, его не чистили, потому что по этой дороге давно никто не ездил; ограждения помялись, знаки выцвели. По-хорошему здесь требовался ремонт.

Доехав до перекрестка, я повернул направо. Почувствовал, как по спине пробежал холодок. Здесь заканчивались крошечные деревушки и одинокие фермы и началась голая гора. Я помнил каждый перевал, каждое ущелье, но не головой – мышцами и нервами.

Да, я принял эту мысль. О том, что Эмилия была дана мне не для того, чтобы я женился на ней, завел семью, стал похож на своих родителей. А для того, чтобы снова пройти этот путь.

Приехав на место, я остановился посреди пустынной парковки.

Дорога заняла сорок минут. Я прикинул, что у меня есть четверть часа, не больше, потому что я хотел забрать Мартино из школы и накормить его обедом.

Распахнул дверцу машины, уверенно поставил обе ноги на землю. Посмотрел в пустоту.

Отели, рестораны, двухэтажные белые домики – теперь облупленные – с резными деревянными балконами, в изобилии построенные в шестидесятые годы. После аварии их стоимость резко упала. Выше – подъемники, труднодоступные хребты, сосновые леса. Наконец, над маленькой забытой деревней – канатная дорога на горе Стелла.

Все на месте.

Пыльное, заколоченное, закрытое.

Мне показалось, что все как-то уменьшилось. Я не стал запирать машину, ключи оставил в замке зажигания, мобильный телефон – на сиденье и в одной рубашке пошел к усыпанным крокусами лугам. Поднял голову и увидел уцелевшие кабины, все еще висевшие в небе, их мутные или разбитые стекла, птичьи гнезда на сиденьях, ржавые конструкции, и не испытал ни ужаса, ни страха. Может, немного жалости. И нежность.

Гора Стелла стала недосягаемой, добраться до нее пешком могли разве что те немногие, у кого хватило бы сил. Ледниковое озеро на ее вершине снова стало тайной, как в начале времен.

Я остановился под опорами заброшенной канатной дороги, навеки остановленной, опечатанной. Вдохнул полной грудью пропитанный светом воздух, аромат первоцветов, жизни, которая готовилась вновь пробиться из-под земли, начать все заново там, где разбились мои родители. Ибо все зло мира было бессильно против маленьких, упрямых почек, против их упорства и воли.

Мои губы раздвинулись и прошептали:

– Черта с два.

Потом громче:

– Черта с два! Я все еще жив.

Впервые я был благодарен за то, что жив. Благодарен за то, что моя сестра вернулась за своим рюкзачком, где было колечко, подарок ее парня. За то, что эта глупая любовь спасла нас.

Я побежал по пологому склону, широко раскинув руки, как одиннадцатилетний, которым тогда был. Трава была влажной и нежной – она была новой. Воздух пах бледно-желтыми крокусами, розовыми и голубыми примулами. «Это же рай», – подумал я и удивился этой мысли. Удивился тому, как парадоксальна жизнь. Споткнувшись о камень, я покатился вниз; пыльца забивались мне в рот и в нос, травинки запутывались в волосах. Путь завершился у корней букового дерева.

Я встал на ноги, весь мокрый, голова кружилась. Ощущение, будто только что родился.

Как мог, привел себя в порядок и поспешил к парковке: теперь мне было о ком заботиться, и к моему прошлому этот человек не имел никакого отношения.

– Папа… – Эмилия опустилась на землю и разрыдалась.

Так отчаянно, как никогда не плакала раньше. Как будто из нее изливалась вся Адриатика, а вместе с ней пляжные домики, нефтехимический завод, порт, песок, сосновые иглы. Как ни истязай себя, ни в галлюцинации, ни во сне не было никакой возможности снова увидеть эти глаза, и тюремный срок в четырнадцать с лишним лет не смог помочь.

– Папа, я больше так не могу.

– Ты где? – Риккардо почувствовал всю глубину ее боли. – Я приеду, выезжаю прямо сейчас.

– Нет, никуда не надо ехать. Просто поговори со мной.

– Что случилось?

Эмилия оторвала взгляд от асфальта и посмотрела на спешащих куда-то людей – улыбающихся, погруженных в свои мысли, в телефоны, спускающихся в метро. Но она никого и ничего не видела.

– В Равенне все еще организуют акции против меня? Еще протестуют против того, что я уже на свободе? Что, хоть я и получила максимальный срок, такого наказания недостаточно? Почему никогда не будет достаточно?

Эмилия наклонила голову и больно ударила себя кулаком по лбу.

– Как ты смог? – крикнула она. Этот вопрос долго сидел в горле, а теперь вырвался наружу. – Как ты смог, все эти годы? Ведь я, куда бы я ни пошла, что бы ни сделала, я понимаю, все равно ничего не изменится. Я уже не знаю, где мне прятаться.

Риккардо помолчал, а потом спокойным голосом ответил:

– Я никогда не прятался, Эмилия.

Это было правдой. Эмилия крепче сжала мобильный телефон, прижала его к уху, как будто это была рука, щека отца, и подумала: он все это время оставался в том же городе, в том же доме, в том же офисе. Крепкий, как гвоздь. Неподвластный бурям, пересудам, газетной болтовне. Подчинялся распорядку, выполнял обязательства: оплачивал счета, ездил в командировки, сдавал в срок проекты. На него обрушилось цунами, снесло все, что было: сначала он овдовел, а потом тот июньский день сломал их жизни. Ведь сломана оказалась не только жизнь Эмилии. А что Риккардо? Он ходил на работу. В магазин. Заботился о доме, о дочери, попавшей в тюрьму. Не обращал внимания, что на него показывают пальцем, качают головой, осуждают. Наверняка многие сочувствовали: «Бедняга, какое несчастье». Но были и те, кто злословил: «Что за отец, если так воспитал дочь».

– Я не прятался, Эмилия, потому что от себя не спрячешься. Ты можешь обманывать себя, но это не поможет. Ты тоже должна остановиться.

– Что я должна сделать? – кричала Эмилия. Все равно никто ее не слышал – прохожие в замешательстве ускоряли шаг. Но Риккардо даже по телефону был рядом с ней. – Все рано или поздно узнают обо мне. Даже Бруно, он тоже узнал. Я вызываю у него отвращение, ужас. Он прогнал меня из Сассайи.

Риккардо тяжело вздохнул: он начинал понимать.

– Никто не имеет права прогонять тебя, Эмилия. Ты удивишься, услышав это от меня, но сейчас я думаю, что тебе надо вернуться в Сассайю.

– Исключено.

– Думаешь, мне было легко? Думаешь, я никогда не хотел все бросить?

И Эмилия, сидящая у уличного столба, почувствовала, что сердце ее разрывается в том же месте, где разрывалось уже тысячу раз. Потому что она заплатила, и это правильно. Но почему пришлось платить и ее отцу?

– Надо мной насмехались? Да. Были люди, которые отворачивались, когда я проходил мимо? Да. Ты знаешь, что люди могут быть злыми, особенно когда они напуганы чем-то ужасным, чего они не понимают, что больше, чем мы все. Я уж не говорю о знакомых, которые исчезли из моей жизни, и даже некоторые родственники. Особенно вначале, когда я выходил из гаража и ждал, пока разойдутся толпы журналистов, осаждающих наш дом. Мне хотелось повалить на землю всех этих любопытных, выбить из их рук эти чертовы камеры. Но, Эмилия, – Риккардо снова вздохнул, – надо идти вперед.

Эмилия закрыла глаза, стараясь впитать в себя эти три слова, чтобы они просочились в кровь, в ткани: надо идти вперед.

– Знаешь, что меня спасло? Мысль о том, что даже внутри этой катастрофы мы с тобой вместе. И пока мы вместе, страдания имеют смысл. Мы справимся. Мы сможем пройти через это. Потому что, несмотря ни на что, мы с тобой были и есть семья.

Исчез Милан, не существовало Равенны. Были только отец и дочь, разговаривающие по телефону, как когда-то незадолго до ареста. Беззащитные, как тогда, когда Эмилия родилась и Риккардо перерезал пуповину в родильном зале.

– Я всегда чувствовал рядом с собой твою маму, когда работал всю неделю, а в выходные ходил за покупками, потому что знал: на следующей неделе в тюрьме будет свидание. Они дарили мне радость, эти свидания. – Риккардо тоже разрыдался. – Я бы и врагу такого не пожелал, но я видел тебя, Эмилия, тебя, мою дочь, даже в самые худшие времена. Мы выкарабкались, потому что любили друг друга. Толпа журналистов не помешала мне продолжить работу, а жители Равенны не вынуждали меня уехать. Настоящие друзья, они остались. Я даже нашел спутницу жизни. Эмилия, пожалуйста, не убегай больше.

И потом он сказал одну фразу, которой удалось если не извлечь – это невозможно, – то хотя бы изменить положение неразорвавшейся пули, черного сгустка.

– Лучшее, что ты можешь сделать не только для себя, но и для нее, – это не отказываться от жизни после всего, через что ты прошла.

Эмилия машинально в последний раз поискала ее глазами среди миланских прохожих. Потом вытерла слезы и поднялась на ноги. Она смотрела вокруг рассеянно, но в то же время с какой-то новой уверенностью.

– Ты прав.

Когда Эмилия училась ходить, а потом и ездить на велосипеде, отец разрешал ей падать и помогал подняться. Суета на улице стихла. Люди вернулись в свои офисы. Эмилия провела рукой по лбу, он был потным, но прохладным.

– Я никогда не говорила тебе «спасибо».

– Родителей не благодарят. – Риккардо рассмеялся.