Они сидели в вагоне первого класса, друг напротив друга, у окна. Не успел поезд отъехать от Центрального вокзала Милана, как рядом с ними остановилась передвижная тележка с напитками и закусками. Хотя было девять утра, Марта купила нам по бутылочке просекко и два пакета чипсов.

Какое-то время они молча смотрели в окно. Мимо проплывала монотонная равнина: покрытые инеем поля, среди которых вырастала то ферма, то элеватор, то березовая роща.

Путешествие для обеих было нелегким. И Марта, и Эмилия чувствовали напряженность.

– Что бы ты сделала там первым делом? – спросила Марта, желая разрядить ситуацию.

– Выкурила бы косяк на пьяцца Верди.

– Неоригинально! Тебе не восемнадцать, Чудо-Эми.

Они сделали по глотку просекко из пластикового бокала и погрузились в одно и то же воспоминание.

Строжайше verboten: встречаться с другими заключенными во время увольнительных; про траву и наркотики и так все понятно. Но Марта и Эмилия встречались, когда могли, наперекор судьям, Фрау Директорин, государству. Им было по восемнадцать, а в этом возрасте нарушать запреты – необходимость физическая. Разве заключенные должны быть тихонями? Как раз наоборот.

В свой первый увольнительный после долгих лет тюремного заключения Эмилия перешла дорогу, дошла до пьяцца Сан-Франческо и упала в обморок под огромным, безграничным небом.

На самом деле границы оставались – жесткие, нерушимые. Это касалось распорядка, перемещений, и горе тому, кто границы нарушит. А когда ты возвращался, тебя обыскивали не родители, а охранницы, и если что-то находили, Фрау писала доклад и тебя лишали всех льгот.

Марту направили в дом престарелых, а Эмилию – в отделение детской кардиологии больницы Санта-Орсола. Считалось, что волонтерство привьет им Сознательность. И они осознавали: разрушающая старость; ужасные болезни, укладывающие невинных детей на больничную койку. При этом Марта и Эмилия оставались заключенными. Восемнадцатилетними. Точнее, Марте был двадцать один год.

Поэтому они сбегали. На час раньше. Придумывая веские причины. Они бежали во всю прыть к университетскому четырехугольнику, где на углу виа Петрони и пьяцца Верди сидел на земле их верный пушер с длинной бородой и грязными ногтями.

Блаженством было покурить косяк на лавочке у входа в городской театр. Смешаться со студентами, притвориться обычными девчонками. Трава дарила расслабление и примиряла с этой сучьей жизнью, которую они – по своей вине – проживали. Отяжелевшие веки, пересохшее горло, химический голод. Они знали: если их засекут, отправят во взрослую тюрьму.

Свободные понарошку. Двадцать, максимум двадцать пять минут. Потом колокольня Сан-Джакомо пробьет пять, и они вскочат на ноги. Набив рот жвачкой, сбрызнув дезодорантом пальцы и волосы, побегут к «интернату», чтобы собраться, прийти в норму перед будкой охраны, хотя это трудно, очень трудно. Стараться думать о плохом – это нетрудно, но предательский смешок все равно щекотал горло, особенно во время обыска, когда охрана проверяла карманы, сумку, даже трусы. И пока шел шмон, они ругали себя сквозь стиснутые зубы: «Ну я и дура…» – но эта чертова травка была так хороша!

– Что, покуриваешь с тунисцем? А говорила: «Я никогда не влюблюсь!» – Эмилия улыбнулась, передразнивая Марту.

– Просто секс.

– Конечно, вы не выпускаете мобильники из рук.

– Он учится на вечерних курсах. Я должна контролировать ситуацию.

– Ты решила его спасти? Наставить на путь истинный?

– Этот козопас тебя испортил. Ты просто невыносима, – обиделась Марта.

– Он школьный учитель. И он бы тебе понравился.

– Видя, что он с тобой сделал, не думаю.

– И вообще, не напоминай мне о нем, пожалуйста. – Эмилия повысила голос. – Займись лучше молодым любовником с фальшивым «ролексом».

Сидящие неподалеку родители двух аккуратных, нарядных детей повернулись и вопросительно посмотрели на Марту и Эмилию. И немецкие туристы в рубашках с короткими рукавами. Только бизнесмены, сгорбившиеся над своими ноутбуками, были слишком заняты и не обращали на подруг никакого внимания.

– Пожалуйста, не выдавай нас, – шикнула Марта на Эмилию.

– Все ты. Я вообще не хотела никуда ехать.

Они обе повернулись к окну, к полям, над которыми нависало огромное, равнодушное, далекое небо.

Поезд замедлил ход. И показалась Болонья.

Все та же. Целая и невредимая. Прижавшиеся друг к другу дома, выкрашенные в красный, желтый, оранжевый. Холмы, выгнутые дугой, как спины спящих животных. Портики, под которыми так хорошо укрываться от дождя. Две башни в центре города.

И то место, куда много лет назад их привезли в автозаке.

Город, где они отбывали наказание.

Город их юности.

Город их дружбы.

Когда одна за другой открылись бронированные двери тюрьмы – ведь их было так много, – Эмилия, девочка в белых кроссовках и с чистым личиком, словно попала на другую планету.

Эмилия никогда не забудет кабинет, где принимали новичков и где нужно было сдать золотой браслетик, подаренный мамой на первое причастие. Она его никогда не снимала, но теперь с ним пришлось расстаться, как пришлось расстаться со всей прежней жизнью, со всеми Эмилиями, которыми она была. А что взамен? Опознавательное фото в фас и профиль, отпечатки пальцев, как в кино. Только это было не кино, и охрана действительно конвоировала Эмилию, когда они шли по коридору, поднимались по лестнице, сопровождаемые шумом, криками, шипением раций и любопытными взглядами тех, кто уже видел Эмилию в теленовостях.

Растерянная, напуганная, она вошла тогда в камеру следственного изолятора. Ее только что арестовали, допрашивали в полицейском управлении. Сколько длился допрос? Эмилия понятия не имела. Через девяносто шесть часов, проведенных в приемном центре – самая малость еды и воды, без отдыха, тревожная туманная дремота, – ее заключили под стражу.

Эмилия сидела на краю кровати, а в голове у нее бесконечно крутилось: «Это неправда, это неправда, все неправда». Колени сомкнуты, пятки вместе, руки на животе, она ждала, что кто-нибудь придет и скажет: «Это всего лишь дурной сон, можешь идти домой». В маленький белый домик в Равенне, который весь перерыли сверху донизу.

Раньше она катилась по привычной колее, а теперь сошла с рельсов и оказалась в другом мире. А что было между? Что было? В этом разрыве все мысли отключались.

Эмилия вздыхала, нервы были натянуты до предела. Отрешенная и в то же время настороже, как зверь, которого обложили в норе. Она не хотела ни есть, ни пить, ни спать. Комок адреналина. Реальность была настолько ирреальной, что лучше всего было бы заснуть и не просыпаться.

Возможно, Эмилия уснула. Или вообразила, что ей удалось заснуть. Прошло несколько часов или дней – время впало в спячку, как медведь в берлоге, – Эмилия подняла голову и посмотрела перед собой. И увидела: с койки напротив ее изучающе рассматривала девочка.

Что такое человек, вырванный из привычной среды: школа, каникулы, семья, дом? Эмилии, в отличие от маленькой соседки напротив, предстояло это узнать. Одетая в жалкие обноски – возможно, взятые с помойки, – девочка выглядела спокойной. Угловатая, с безразличным лицом, она была похожа на одну из цыганок, просящих милостыню у супермаркета. Завидев их, Эмилия всегда проходила мимо, смущенно ускоряя шаг. Но теперь они были в одной лодке. С той разницей, что та девочка, как выяснится позже, совершила пустяковое преступление и, следовательно, отбывать наказание будет недолго.

– Как тебя зовут? – спросила она Эмилию.

Эмилия не могла говорить.

– Ты – та самая, из Равенны?

Даже эта девочка все знала.

– Я уже была здесь. Тут не так уж и плохо. Директриса хорошая и комендант нормальный.

Эмилия безвольно, как тряпичная кукла, смотрела на девочку, и та добавила:

– Ты можешь заниматься спортом, даже в театре играть. И кормят сносно.

Тюремное заключение подобно смерти: в этих стенах все становятся одинаковыми. Красотки и дурнушки, образованные и невежественные, бедные и обеспеченные. Хотя, как Эмилия вскоре узнала, обеспеченной здесь была она одна.

Выйдя из тумана транквилизаторов – тюремный врач вдруг решила, что нужно прекратить прием таблеток, – Эмилия постепенно поняла, что девочки в «интернате» совсем не похожи на тех, с кем она была знакома или дружила на воле.

Начиная с детского сада в окружении Эмилии не было ни одной марокканской, тунисской, цыганской или славянской девочки. Ни в обычной, ни в музыкальной школе, не говоря уже о школе танцев.

Из новостей все уже знали, почему Эмилия здесь. И хотя на воле газеты описывали ее как ведьму, здесь, в заключении, отчасти завидовали ее фирменной одежде, отчасти жалели ее.

Как и большинство ее сверстников, Эмилия никогда не интересовалась политикой. Она часами играла в компьютерные игры, смотрела на MTV клипы Кристины Агилеры, курила косяки в школьном туалете. Но мир для нее заканчивался там, в ее доме, в ее квартале. Бедняка она воспринимала как инопланетянина. Иммигрант – это тот, кто пытается всучить тебе дешевую зажигалку. Цыгане, сидящие на груде одеял возле супермаркетов, для нее были силуэтами без лиц, без имен, без истории. И вот теперь она оказалась среди них. Одна столовая, один туалет, одна школа.

Политическое просвещение обрушилось на Эмилию внезапно, в полном объеме.

И сейчас, поднимаясь с Мартой по виа Маркони, Эмилия снова размышляла. О том, что итальянки никогда не попадают в тюрьму. Потому что у них есть семья, есть дом, есть перспективы.

В тюрьму попадают девчонки, не имеющие родственников, которые могли бы о них позаботиться. Девчонки, которые никогда не смотрели диснеевские мультфильмы в кинотеатре, никогда не играли в Барби. Кто виноват, если в четырнадцать лет у тебя нет кроссовок и ты грабишь магазин?

Эмилия вспомнила Ясмину. Когда ее определили к ним в камеру, ей было не больше четырнадцати. Марта тогда подняла голову от потрепанной книжки в мягкой обложке – Павезе или Моравиа – и уставилась на Ясмину: «Какого черта? Как ты здесь оказалась? Это не домик Барби».

Но Ясмина никогда не видела Барби, хотя очень на нее походила: большие черные глаза, длинные вьющиеся волосы, полные губы, янтарная кожа. Она знала по-итальянски всего восемь слов. Аккуратно разложила на кровати свои вещи, которых было еще меньше, чем слов: ночнушка, трое трусов, две пары носков. У нее не было даже зубной щетки.

– Where are your parents? – спросила ее Марта.

– Under the sea.

– А бойфренд? You have a boyfriend?[11]

Ясмина отрицательно помотала головой. По ее суровому взгляду было ясно, какой опыт общения с парнями она имела. Ей дали год и два месяца за пять или шесть цепочек, сорванных с благоухающих сверстниц, более удачливых, чем она. Но цепочки были лишь предлогом. Дело в том, что у девочки не было ни жилья, ни документов, ни взрослых, готовых ее кормить, одевать и водить в школу.

Эмилия никогда не забудет лицо Ясмины за завтраком, где им давали печенье. Ясмина долго не могла поверить, что можно так часто принимать горячий душ with shampoo[12]. Она была воспитаннее и добрее всех тех воспитанных и добрых девушек, которых Эмилия знала на воле. А когда Ясмина начала учиться, она просто расцвела!

Теперь у нее была работа, были муж и сын. При воспоминании об этом глаза Эмилии увлажнились.

– Ты чего? – спросила Марта. – Уже плачешь?

На пьяцца Сан-Франческо Эмилию словно ударили под дых. Они с Мартой смотрели на готическую розу церкви, в которой отражалось небо, на детей, шныряющих тут и там на вездесущих самокатах, на кафе-мороженое. Все было так, как они помнили. Эмилия опустилась на скамейку, у нее подкосились ноги.

Итальянки никогда не попадают в тюрьму.

Девчонки-малолетки: никогда.

Разве что…

Такие, как Джада и Мириам, наркозависимые подростки, которые постоянно сбегали из реабилитационных центров.

Или…

Такие, как Эмилия и Марта, которые совершили серьезное преступление. Настолько серьезное, что не существует таких реабилитационных центров, куда их могли бы определить.

Восемь лет Эмилия и Марта наблюдали за тем, как меняется состав заключенных в колонии для несовершеннолетних. Они и сами, как монастырские стены, стали оплотом для тех, кто выходил, а потом снова возвращался, зная, что в болонской колонии всегда найдет хорошую еду, чистую постель, большой двор, Марту Варгас и Эмилию Инноченти.

Старосидящие, старшие сестры. Было еще одно определение, которое невозможно произнести.

– Точка и с новой строчки, – сказала Марта, заставив Эмилию встать.

Они взялись за руки, перешли дорогу. Взрослые, ухоженные: накануне даже побывали в парикмахерской. Надели лучшие пальто, лучшие брюки и блузки, чтобы дистанцироваться от тех девчонок, которыми они когда-то были.

Они свернули в переулок. Шли нарочито медленно. Наконец подняли глаза на огромные железные Ворота, непреодолимые Стены. Постепенно вспоминали все здания, все окна, все балконы, которые были раньше на их горизонте, в том числе и дом Соседа.

У входа развевались потрепанные, выцветшие на солнце флаги Италии и Европы.

Марта задержалась около них.

– Знаешь, о чем я думаю? – спросила она Эмилию.

Эмилия обернулась и впервые увидела, что ее лучшая подруга плачет.

– О том, что это место не должно существовать. – Марта достала из сумочки носовой платок и промокнула потекшую тушь. – Если не считать школы, дружбы и отдельных хороших моментов, которые все-таки были, тюрьма для малолеток – абсурд.

Она вспыхнула гневом.

– Большинство тех, кто сюда попадает, не заслуживают наказания. За что? За то, что имели несчастье родиться в забытых Богом кварталах или в семьях, где направо и налево раздают оплеухи? Если общество позволяет ребенку воровать, грабить, драться, толкать наркоту, кто несет за это ответственность? – Голос ее стал громче. – Где была школа, социальные службы, где была Италия, Европа до ареста? После все они горазды!

Марта повернулась к Эмилии – тональный крем тек по лицу, глаза горели.

– Решетки, черт возьми! Ключи, охранники. Как ты там растешь? Что тебя формирует? Ясмина, Афифа, да все! Их нужно водить в театр, в кино, отдавать под опеку лучшим семьям, включать в тот избранный мир, который всегда ими пренебрегал. А их бросают в сточную канаву, говоря: «Вы – отверженные». В цивилизованном обществе их не стали бы арестовывать. Их стали бы исцелять.

Эмилия разглядывала асфальт.

– Я согласна с тобой, – сказала она тихо, – нужно было исцелить всех вас. Но меня… – Она покачала головой. – Меня – нет.

Эмилия подумала: даже если в корне изменится социальная структура, если исчезнут несправедливость и неравенство – а это было бы в любом случае неплохо, – нужно признать: зло все равно не исчезнет. Упрямое. Стойкое. Незаметное. Окказиональное. Она сама была тому доказательством.

Марта ничего не ответила, она чувствовала себя усталой. Существовали вопросы, на которые даже у нее не было ответа.

Они подошли к входу, позвонили в домофон. Дверь открылась, как открывалась много раз. Только теперь в будке сидела новая охранница, которая с любопытством посмотрела на них. Как будто они воспитатели, или учителя, или адвокаты. Свободные, красивые, тридцатилетние.

Добро, оно тоже такое: стойкое.