Недели топтались на месте. Январь превратился в февраль: просто разные названия для холода. Зима в Сассайе – время, когда все истончается и становится едва ощутимым, мембраной. Замедляется биение сердца, как в спячке. Светлого времени суток едва хватает на выполнение основных дел: дорога на работу и обратно, заготовка еды и дров. Темнота опускается тяжелая, как кирпичное одеяло. Жесткий снег, как старая кора. Холод сквозит из всех щелей, от него не скрыться. Мир сжимается до теплого круга печки.

Я снова был один, но не так, как в прошлые зимы. В этом вся загвоздка: если ты когда-то был счастлив, трудно потом не быть счастливым.

Жил в полусне, складируя у дверей пустые бутылки. Не читал, не прибирался. Не общался ни с кем старше двенадцати лет.

Валерия ничего не ответила и не перезвонила. Базилио неохотно здоровался со мной и никогда не останавливался, чтобы поговорить: он считал меня виновным в том, что реставрация церкви остановилась. Каждый раз, когда я спускался в Альму, я ловил на себе изучающие, пристальные взгляды, означавшие: «А где Рыжая?» Им так хотелось узнать, но спросить никто не решался. «Что, скучаете по ней?» – с радостью закричал бы я.

Патриция встречалась с кем-то из соседней деревни, женатым, уточняли все. Ее поглотили другие заботы, а может, ей было достаточно видеть, в каком я состоянии. В школе мы не общались, переписывались в случае необходимости по электронной почте.

На меня надвигалась хорошая встряска, но в те дни, о которых я пишу, ничего, как говорится, ее не предвещало. Я просто катился под откос. Если бы не мои ученики, тринадцать детей, живущих в затерянной долине, я перестал бы даже спускаться в Альму. Уроки были спасательным кругом, который удерживал меня на плаву.

– Язык – живой организм, он развивается сам по себе, независимо от воли людей. Например, то, что было неправильно пятьдесят лет назад, теперь считается правильным. В лексикон вошло ваше любимое слово «смартфон». Одни слова умирают, другие рождаются. Время влияет и на слова тоже.

Дети смотрели на меня озадаченно.

– И что же нам делать? К тому же еще столько исключений…

– Что делать? – Я невольно улыбнулся. – Ошибаться!

Я сотни раз брал в руки телефон, не чтобы позвонить ей, нет, – чтобы узнать, где она, как она. Я так сильно хотел этого, я чувствовал, что тону. «Привет, Эмилия». Я писал сообщение и тут же удалял его. «Прости. Ты в порядке?» Но она была права: слова не помогают.

К концу января я сдался и больше не включал телефон. Слушал его упрямое молчание, будто мало мне было молчания Сассайи, леса, гор, меня самого. Я снова стал медведем, залегшим в своей берлоге. Но если будни, словно камни, катились прочь, то выходные лежали неподвижными валунами.

В одну из суббот, рано утром, прямо в пижаме я вышел на улицу, перешел на другую сторону переулка, достал из-под коврика ключ, открыл двери и в отчаянии принялся подметать у Эмилии полы. Не удовлетворившись этим, я вымыл окна, протер на полках пыль. Вынес проветрить на балкон матрас и одеяла, зашпаклевал на кухне трещины, устранил в раковине небольшую течь. Восемь часов непрерывной работы, и старый дом Иоле заблестел.

В следующую субботу я занялся чердаком: выбросил старую мебель, которую нельзя было починить, сложил в большие черные мешки разбитые абажуры, заплесневелые газеты. Содрал с потолка густую паутину. Методично, сосредоточенно я очищал пространство. Таково было внутреннее желание – навести чистоту. И когда в доме не осталось ни пылинки, я принялся за сад, который напоминал непроходимые джунгли: заросли переметнулись и за ржавый забор. Я догадывался, что вид оттуда открывался изумительный, но кусты скрывали горизонт. Мне вспомнились розы Иоле, грушевое или сливовое дерево в центре. Но в этом хаосе дикой растительности невозможно было ничего различить.

Нашел экипировку: толстые перчатки, сапоги до колен, секатор. Я забросил свой дом, чтобы воскресить ее. Нырял в заросли колючих кустарников, нападал, резал, топтал, вырывал. Мне доставляло какую-то нездоровую радость забираться туда, в эти первобытные джунгли. Установить закон, применив насилие. И когда я находил кусты роз, искривленный ствол столетней груши, сливовое дерево; когда освобождал забор от засохших вьюнов, открывая сад Альпам, мне хотелось плакать. «Вот вернешься, Эмилия, и увидишь все это…»

Наконец в одну из суббот я сел в машину и поехал в город, в большой торговый центр. Я нашел приличный телевизор с диагональю в сорок дюймов. В Альме взвалил его на плечи и, обливаясь по́том, понес вверх по тропе, как мул. Обессиленный, поставил его на кухне. Антенны не было, ну и ладно; счастливый, я смотрел на черный экран. «Вот вернешься, Эмилия, и увидишь все это…»

Я знал, что этого не случится. Потому что я сам выгнал ее. И сейчас, когда мой мир сжимался до крошечной точки на земле, мир Эмилии неимоверно расширялся.

Она четыре раза была в Пинакотеке Брера, каждый раз подолгу стояла перед «Мертвым Христом» Мантеньи. Мимо «Поцелуя» Хайеса прошла, не удостоив даже взглядом: любовь для нее была неприятной материей.

Смерть же всегда оставалась в числе любимых тем. Как в те годы, когда университетские преподаватели приходили в тюрьму, чтобы принять экзамены, и испытывали неловкость от отдельных вопросов, потому что прекрасно знали, кто она такая. Но Эмилия была на коне, когда речь шла о телах, душах, природе зла. Она не владела терминологическим языком философии: слова «онтология» или «метафизика» были так же далеки от нее, как и развлечения сверстников на дискотеках в Риччоне. Но она прекрасно знала, что такое зло. Зло банально, Ханна Арендт была права. Жалкая штука, и все же. Непонятная, путаная, не имеющая ответов. Единственным для Эмилии способом разобраться в ней было внимательно изучить и попытаться воспроизвести на бумаге выражение лица этого мертвого Христа.

Эмилия сходила на выставку Босха и на выставку Караваджо, своего любимого художника, в Палаццо Реале. О Караваджо она писала рефераты, а потом и дипломную. Она сразу испытала чувство полного единения с ним. Караваджо тоже знал, что такое зло. Он хлебнул лиха, испытал его на собственной шкуре, иначе как бы он сумел передать его через такую густую и необъятную тьму, отрезанную от ослепительного, божественного света? Как бы он смог изобразить гнилой плод, умирающий под тяжестью внутреннего приговора?

Эмилии нравились церкви, она могла часами размышлять, сидя на скамье в Сант-Амброджо или Дуомо. Мир, который она долгое время могла видеть только в книгах, окутывал ее красотой, ошеломлял и завораживал. По выходным они с Мартой ходили по магазинам, подолгу вертелись в примерочных, меряя одежду, которую мечтали увидеть в тюрьме в посылках от родственников, а по вечерам ужинали с Хабибом и Мохамедом, которых Марта, кстати, стала приглашать домой.

Чтобы не сидеть на шее у подруги, Эмилия устроилась на работу в фастфуд. С шести вечера до двух часов ночи она переворачивала шипящие бургеры, ее коллегами были молодые иммигранты во втором поколении. Она возвращалась домой глубокой ночью, пропахшая маслом для жарки. Этот запах не выветривался даже после душа. Марта продержалась неделю, после чего сказала так:

– Я уважаю любую работу, ты знаешь. Даже нелегальную, если нет выбора. Но ты получила диплом по искусству не для того, чтобы кидать замороженную картошку в кипящее масло.

– У меня нет особых амбиций. И потом, Милан не изобилует возможностями для скромного искусствоведа.

– Амбиции должны быть. Ты отнесла свое резюме в нужные места? Во все эти музеи, куда ты ходишь, в частные школы, куда-то еще?

– Марта, в мире полно художников, которые жарят картошку.

– Знаю. Но больше не хочу просыпаться от запаха картошки фри. Так что, – и Марта взяла в руки телефон, – я позабочусь об этом.

Для Марты не было неразрешимых проблем, потому что в свое время она нашла выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Буквально на следующий день Марта нашла для Эмилии работу на неполный день, оплачиваемую чуть лучше, чем фастфуд. Эмилия, впрочем, доброго жеста подруги не оценила.

– Как ты, черт возьми, до такого додумалась?

– Скажи спасибо, и вперед!

– Я работаю с классными ребятами, и там интересно. А ты меня в гроб загнать хочешь!

– Ну и шутки у тебя! – рассмеялась Марта. – Не ставь меня в глупое положение перед синьорой Эммой.

Несколько дней они не разговаривали. Но слово Марты – закон! Она была львицей, черной пантерой, а Эмилия – антилопой, газелью.

В общем, в начале февраля Эмилия ушла из фастфуда и начала новую жизнь – в ужасно унылом и пыльном крошечном книжном магазине неподалеку: четыре часа в день, с 8:30 до 12:30. Синьора Эмма, владелица магазина, оказалась в инвалидном кресле, и только поэтому ей понадобилась помощь на этих пяти квадратных метрах, загроможденных до самого потолка. К сожалению, среди книжных червей, чей средний возраст составлял лет семьдесят, затесалась редкая птица – Марта. Она практически содержала эту обитель скуки, скупая детективы, русскую классику XIX века и эссе по политической философии. Уже несколько месяцев на окне у синьоры Эммы висел листок, на котором корявыми буквами было написано: «Требуется сотрудник». Уж точно не без причины это место до сих пор оставалось вакантным.

У Эмилии, как известно, отношения с книгами не складывались, но она стиснула зубы. Тюрьма в этом смысле была отличной школой: приходилось убирать туалеты, мыть полы, залитые рвотой и усыпанные окурками; участвовать в драках и драмах, проходить через судебные процессы. Вытаскивать из коробок книги и расставлять их на полках – не конец света.

Прежде всего Эмилии нужно было успокоить отца. Он звонил каждый день, и кажется, терял терпение. Грозно спрашивал ее про планы, потому что «фастфуд – это не планы». И: «Почему вдруг Милан?» И: «Почему Сассайя, куда ты так стремилась, вдруг перестала тебя интересовать?» И: «Так не делается, Эмилия». И: «В жизни нужна последовательность. Обязательства. Надежный план». Эмилия тоже кричала, как обычно устраивая истерику: «Почему всегда нужен план? Разве нельзя просто жить, день за днем, а там посмотрим? Конечно, ты уже знаешь, что будет дальше! Ни черта хорошего!»

Но отец был как танк. Со встроенными ракетами. «Я заберу тебя из Милана, Эмилия, потому что так нельзя! Ты ничего не доводишь до конца!» Однажды вечером вмешалась Марта, выхватила телефон из рук Эмилии и приложила к уху: «Все под контролем, синьор. Марта Варгас слушает. Я нашла ей достойную работу в книжном магазине. А книжные магазины, вы знаете, это фундамент общества, светоч культуры, форпост знаний. Если Эмилия даст маху, я сама куплю ей билет в Равенну, в один конец».

Риккардо успокоился. Он потребовал доказательств, и Марта с садистским наслаждением отправила ему фото хмурой Эмилии, стоящей у полок с книгами – как на снимках в начальной школе.

Правда, у этой работы было одно неоспоримое преимущество: у Эмилии оставалось свободным полдня. В обед она могла съесть кусочек пиццы – на лавочке в парке или на ходу, спускаясь в метро, – и окунуться в большой, захватывающий мир, отдаться во власть его стихии. Все стало возможным: украсть в универмаге помаду, съесть мороженое, смешаться с приличными людьми в художественной галерее и накуриться с Мохамедом.

Эмилия сделала себе аккаунт в соцсети с никнеймом «Чудо-Эми». Фотографии никогда не выкладывала, но нашла Афифу, Джаду и Ясмину. Ставила сердечки под фотографиями Ясмины с сыном, Джады на дискотеке или на пляжах Эльбы. Могла непринужденно поболтать в баре с молодыми людьми. Останавливалась расспросить о чем-то женщин средних лет, говорящих с иностранным акцентом, когда те отдыхали, поставив на землю тяжелые сумки с продуктами.

Мохамед начинал Эмилии нравиться. Они даже стали рассказывать друг другу о тюрьме: чем занимались там, какие знаменитости к ним приезжали, что из себя представляла столовая. Поначалу очень смущались, хоть речь шла о вещах безобидных. Но заметив, что прекрасно понимают друг друга, смеялись и шутили все раскрепощеннее. Эмилия чувствовала освобождение, рассказывая о тюрьме, не боясь, что ее раскроют и снова осудят. У Мохамеда была та же школа, то же отрочество – вернее, почти. Потому что его посадили за грабеж. В парке Семпионе, на скамейке, которая стала их скамейкой, Мохамед рассказал ей об ограблении во всех подробностях: балаклава, пистолеты, побег на мопеде. Эмилия не дышала, впиваясь в ладони ногтями рук, сжатых в кулаки. Нет, она не могла ответить откровенностью на откровенность, она должна была молчать. Ведь даже бывшие заключенные делят преступления на правильные и неправильные.

– Как ни крути, – сказала Эмилия Марте однажды вечером, подняв голову от мобильного телефона, – мы общаемся только с теми, кто прошел тюремную школу.

Марта тоже подняла голову, но от книжки «Война и мир».

– Потому что круги надо замыкать, – серьезно объяснила она, – а мы этого еще не сделали.

Эмилия не поняла.

– Мы должны туда съездить.

– Куда?

Марта уставилась на нее через стекла очков в тонкой оправе.

– Ты прекрасно знаешь куда.

Эмилия яростно замотала головой, вскочила с кресла, сама не своя, как будто хотела уйти, но не знала, в каком направлении двигаться.

– Ты с ума сошла!

Примерно в те же дни я получил хорошую Встряску.

Утром 25 февраля на перемене я почувствовал сильный запах гари. Шел дождь, поэтому мы не вышли на улицу. Дети бегали как сумасшедшие по длинному коридору мимо пустых классов в пустой школе, где голоса отдавались эхом, как в чреве горы.

Я пытался понять, откуда идет запах. Дворник Карло тоже вышел из своей каморки с обеспокоенным видом. Мы оба услышали тихое потрескивание бумаги, заглушаемое детскими криками. Распахнули дверь в учительскую: там горели журналы.

Сработала сигнализация. Карло схватил огнетушитель, а я стал собирать детей. На пожарных учениях дети всегда веселились, но на этот раз им было не до смеха: они похватали с вешалок куртки и выстроились в колонну. Впереди Дилетта, я – замыкающий. Через минуту мы вышли на улицу и встали под навесом, в безопасности. Я пересчитал детей. Не было Мартино.

Приказав им ни в коем случае не покидать укрытие, я вернулся в школу. Коридор был сильно задымлен, но огонь уже потушили. Карло вызвал карабинеров. На полу в учительской валялись обгоревшие журналы. Я крикнул что есть мочи:

– Мартино!

Зашел в наш класс, заглянул под парты, под учительский стол. Утром Мартино был в школе: я помнил, как он отозвался на перекличке. Расталкивая ногами рюкзаки, я тщетно искал его рюкзак.

– Мартино!

Я открывал классы, которые годами не использовались. Распахивал двери туалетов для мальчиков и девочек.

– Мартино!

В последние недели он приходил в школу через раз. Не слушал объяснений, ничего не писал в тетради, смотрел в окно, дрался с ребятами. Я вышел на улицу и самым строгим голосом спросил:

– Где Мартино?

Глаза потуплены, руки по швам, молчание.

– Говорите, где Мартино! – крикнул я. – Или я всех вас оставлю на второй год!

Дилетта подняла голову, сделала шаг вперед и сказала:

– Он сбежал.

– Из школы? Ты уверена?

– Да, я видела в окно, как он убегал. – И она заплакала.

– Ребята, вы не предатели. Вы помогаете своему товарищу. Нужно немедленно его найти. Где он?

Дождь хлынул с новой силой. Все отрицательно мотали головами. Маленькие плакали, старшие были взволнованы.

– Ладно, как вы думаете, где он может быть? Где он обычно прячется, если что-то натворит?

И снова стена молчания.

– А вдруг он испугается и что-нибудь с собой сделает? Он может попасть в еще большие неприятности. Ребята, вы должны мне помочь.

Решился Луиджи:

– В лесу за его домом есть сарай для сена. Там он сделал себе укрытие.

– Спасибо. – Я машинально протянул руку и погладил его по волосам. – Молодцы, ребята. Поскольку сегодня в школе был пожар, на дом задаю прочитать какую-нибудь книгу.

«Нет!!!», «Только не это!!!», «А у меня нет книги!!!»

– Тогда читайте газету, телефонный справочник, старые открытки! Да, и потом в тетради опишите свой страх, радость, любые другие чувства, которые вы сегодня испытали.

Я не мог ждать приезда родителей, карабинеров, поэтому оставил детей на попечение Карло, который тем временем предупредил и Патрицию. Зонта у меня не было, я натянул капюшон и побежал к каменному мосту. Горный ручей бушевал. Перейдя мост, я оказался на другой стороне долины, что всегда была в тени. Не сбавляя темпа, я миновал кладбище и побежал вверх, через лес, по узкой дороге с выбоинами. Я так беспокоился, что не чувствовал усталости. Дорога шла в гору, сердце бешено колотилось. Теперь я знал, что́ испытывают в такие моменты родители: адскую тревогу.

«Зачем ты это сделал? – мысленно спрашивал я Мартино. – Чтобы привлечь внимание?» Но на самом деле я злился на себя: «Почему не уследил? Почему не вмешался? Почему я ничего не делаю вовремя?»

На этот раз, черт побери, я не мог оплошать.

За последним поворотом я увидел деревушку Сан-Микеле – горстку заброшенных хибарок. В одной дымилась труба, в хлеву рядом мычали коровы. Но я не остановился, не постучал. Я верил детям. Добежав до края деревни, увидел тропинку, ведущую в лес. Я промок до нитки, но не чувствовал холода. Дождь продолжал лить, густой лес отчасти защищал меня. Под ногами было месиво из грязи и талого снега. Я жил в летаргии, мои чувства от холода притупились, мозг разжижили алкоголь и одиночество. А теперь я очнулся, как будто мне вкололи чистый адреналин. Живой и безумный, в поисках ребенка, к которому не смог найти подход. А лес, казалось, никогда не кончится – темный, как небо, мокрый и злой.

«Пожалуйста, Эмилия, помоги мне найти его! Скажи мне, что он здесь, что не уехал на автобусе, как ты. Не спрыгнул в ущелье».

Лес поредел, открылось большое пастбище, дождь начал стихать. На противоположной стороне луга стояла каменная развалюха, похожая на хижину партизан. Из трубы шел дым.

Я снова побежал, продолжая молиться. Ноги уже не держали меня. Задыхаясь, я распахнул то, что осталось от деревянной двери, и увидел сидящего у огня Мартино с сигаретой во рту. Рядом с ним на старом матрасе свернулась калачиком его собака.

Мартино удивленно посмотрел на меня, потом нахмурился и пробурчал:

– Кто заложил?

Я закрыл дверь, снял промокшую куртку и опустился на матрас рядом с Мартино, завернувшись в грязное одеяло.

Теперь, когда я нашел его, когда убедился, что он жив, мне хотелось закрыть глаза и провалиться в сон.

– Оставите меня на второй год? Да плевать.

Мне нужно было перевести дыхание.

Мартино жадно затянулся, докурил сигарету до фильтра, затушил ее в пепельнице.

Я огляделся: помимо постели, на которой мы сидели, здесь имелся хороший запас воды, снеков и сигарет. Был даже старенький бумбокс на батарейках и кучка комиксов про Текса Уиллера.

– Что случилось? – спросил я Мартино. – Собираешься переезжать?

Мартино смотрел на огонь.

– Это вас не касается.

– Еще как касается.

– Меня отправят в тюрьму?

– Ты еще слишком мал. – Я еле сдержал улыбку.

– Можете оставлять меня на второй год, все равно в школу я больше не вернусь.

– Мартино, у тебя нет выбора. По закону ты обязан ходить в школу до шестнадцати лет, так что у тебя впереди еще четыре года.

– Закон должны соблюдать только дети? – с презрением спросил он. – Взрослым не обязательно?

Собака, которую, как я знал из сочинений, звали Туман, положила морду на колени Мартино, тот поцеловал ее в нос.

– Послушай… – Я пристально смотрел на Мартино, так что и он невольно стал смотреть мне в глаза. – Я знаю, пожар вспыхнул случайно. Старым журналам туда и дорога. К черту прошлое. Но ты прямо здесь и сейчас, без вранья должен объяснить мне, зачем ты это сделал.

Он опустил голову. Повисло долгое молчание.

– Я не знал, куда девать свой гнев.

У Мартино Фьюме темные волосы, прямые и длинные, почти до плеч, потому что никто его не стрижет. У него часто бывают вши. Грязные ногти, замусоленная одежда. Запущенный ребенок, явно нежеланный. Единственный у папы с мамой, которые никогда не приходили в школу, не открывали дверь социальным работникам. Человек, живущий на свете без родительской ласки и заботы. Но он был умным и милым – когда хотел, а главное, я любил его.

– Мартино, сейчас я не твой учитель. Мы не в школе. Я не спрашиваю тебя у доски. Я Бруно, я хочу понять, помочь тебе. Пожалуйста, – я взял его за руку, – ты можешь мне доверять?

Он отдернул руку, испугавшись этого прикосновения. Прижался к собаке. В глазах Тумана и в глазах мальчика читались бескрайнее одиночество и грустная кротость.

– Моя мама в больнице.

Я тоже стал смотреть на огонь, позволив Мартино не спеша все рассказать.

– Я пытался прыгнуть ему на шею и задушить, но он слишком большой. – Мартино задрал толстовку и майку и показал на животе синяк размером с пиццу. – У меня вот это. А матери еще больше досталось. Она не дышала, я даже подумал, что она умерла. Он же напился, как обычно. Бил ее до смерти, потом поднял и бросил на заднее сиденье. Мы поехали, не знаю, как только не разбились. В больнице он сказал: «Моя жена упала».

Мартино встал и пошел взять еще дров. Я сидел неподвижно.

– Отец очень сильный. И руки у него огромные. Ты бы видел, как он тащит телят, когда коровы не могут отелиться. Засовывает руку внутрь и тащит как ни в чем не бывало. Может сжать стакан так, что он треснет. Он делал это миллион раз. Он всегда орет, на меня и на нее. Почему? Что мы ему сделали? Он переломал ей все ребра, а она очнулась в больнице и сказала: «Я упала в лесу». И тогда я взбесился.

– Вы с мамой должны написать на него заявление. Я помогу вам.

– Да, – усмехнулся Мартино, – тогда он нас точно убьет.

– Другого пути нет, Мартино. Жестоких людей нужно отправлять в тюрьму. – Произнося эти слова, я чувствовал, как бьется мое сердце. – Таких, как твой отец, нужно останавливать. Вы не можете расплачиваться за его неудачи в жизни, он сам в них виноват.

Туман встрепенулся и залаял. Встревоженный Мартино подошел к серому от пыли окну. Но снаружи было тихо, может, лиса пробежала. Тогда Мартино снова закурил и протянул мне пачку.

– Хочешь?

– Нет, и не думай, что я разрешу тебе пить и курить в двенадцать лет.

– Эй, учитель, это мой дом, могу делать что хочу.

– Это не дом. – Я встал, полный решимости действовать, хотя и не знал как. – Это сарай. Тебе нельзя здесь оставаться. Дети не могут жить одни.

– К отцу я не вернусь.

– Тебе не нужно туда возвращаться. Зайдешь на десять минут, я провожу тебя. Соберешь учебники, одежду, все, что нужно. Сегодня будешь ночевать у меня.

Мартино вытаращил глаза. Очевидно, я продолжал его удивлять.

– Пойдем, пойдем, – подбадривал я. – Тебе нужен душ, нормальная еда, а не чипсы и пиво.

Он смотрел на меня и не двигался.

– Можешь взять с собой собаку, – добавил я и, видя его нерешительность, добавил: – Я поговорю с твоим отцом. Объясню, что ты останешься со мной, пока ситуация не определится. А потом поедем к твоей маме и все решим. Обещаю.

Медленными, неуклюжими движениями Мартино запихнул в рюкзак кое-какие вещи. Потушил огонь. Подозвал собаку.

Когда мы вышли из сарая, мокрая трава на лугу блестела. В стене облаков, закрывавших небо, появился просвет. Сквозь него пробивалось солнце. Капли воды поблескивали и на ветках, как первобытный алфавит, ясный и счастливый.

Мы с Мартино спускались с горы, Туман бегал вокруг нас. Я подумал, что, если я не могу починить что-то в себе, это не значит, что я не могу починить это в других.