Мы шли в Сассайю в кромешной темноте, смертельно усталые, неся на себе остатки тяжелого дня.

Сидя на неудобном стуле у кровати, на которой лежала загипсованная мать, Мартино крепился, чтобы не заплакать. Я приложил все усилия, чтобы убедить эту упрямую женщину написать заявление на мужа. Час увещеваний – и вот ответ: «Это вас не касается».

– Но это касается вашего сына.

– Мартино уже большой, он все поймет.

– Поймет, что насилие – это нормально?

– Что его отец устал и что семья – прежде всего.

Я встал, не зная, куда деть руки, как справиться с разочарованием и нервозностью. В неоновом свете больничной палаты другие пациенты, соседи по несчастью, наблюдали за нами с любопытством и жалостью.

– Прежде чего, простите? Прежде вездесущих сплетников, которые будут болтать в любом случае, напишете вы заявление или нет? Прежде реальной опасности быть убитой?

Аделаида – так звали маму Мартино – смотрела на меня в упор, словно говоря: «Да что ты знаешь?» Сомкнутые губы. Сжатые кулаки.

– Что такое семья? – спросил я ее.

– Вам лучше знать, вы же учитель, – улыбнулась она.

Мартино было нелегко, но он держался. Глупость вроде «Парни никогда не плачут», очевидно, уже укоренилась в его сознании. Зачем выковыривать ее оттуда? Должен ли я наставлять парня на путь истинный? Вряд ли.

Аделаида лежала вся перебинтованная, под капельницами, но защищалась, как лев защищает пойманную с трудом добычу.

– Я не знаю, что такое семья, – вздохнул я. – Но я убежден, что это место, где тебя не бьют. Где нет сильных, которые издеваются над слабыми. Это не джунгли, где всегда нужно быть начеку, иначе тебя могут съесть. Конечно, вы выбрали этого мужчину, не я. Это ваша история – сложная, запутанная, я ничего про вас не знаю. Люди должны заниматься своими делами: ничего не вижу, ничего не слышу. Но я вижу вас, растерзанную, чудом избежавшую смерти. Вижу Мартино, которого душит гнев и беспомощность. И эта семейная ситуация не кажется мне нормальной, тем более правильной.

Мы не просто смертельно устали, мы испытывали разочарование. Было уже поздно: восемь вечера. Наши шаги гулко звучали в замерзших переулках Сассайи. Поток слов, а в итоге Аделаида сухо попрощалась со мной, сдержанно поцеловала Мартино в щеку. У меня ничего не вышло.

Едва я открыл дверь, как на нас радостно набросился Туман, чем нас немного развеселил.

– Давай, – приказал я, – быстро в душ!

Мартино смиренно поднялся наверх. Он стал послушным в этом чужом для него доме. Я вымыл руки на кухне с жидкостью для мытья посуды и принялся готовить ужин.

Был вечер субботы, 27 февраля. Я откупорил бутылку вина и выпил полбокала. В эти четыре дня незапланированного сожительства я не притрагивался к вину. Открыл кладовку; как обычно, полента, сыр, листья мангольда. Взял все и принялся за дело. Пока я готовил и накрывал стол на двоих, я слышал шаги Мартино, звуки передвигаемых предметов, журчание воды в трубах и думал о том, что дом снова ожил.

В порыве радости я взял телефон, молчавший уже несколько недель, и включил его. Туман крутился у моих ног, выпрашивая еду.

– Чего тебе? Листья мангольда? Ну ты и хитрец.

Телефон молчал, мертвый, как кафельная плитка. Я ни за что не признался бы себе в том, что ждал сообщения или звонка.

Мартино вышел из душа и протопал по коридору босиком. Создаваемый им беспорядок мне не мешал, скорее наоборот. Я слышал, как он открыл дверь в свою комнату – комнату моих родителей. Включив фен, он начал сушить волосы, давно нуждавшиеся в парикмахере.

Неожиданно, но я застелил для него родительскую кровать и освободил место в шкафу, где до сих пор висели пропитанные нафталином мамины пальто. Неожиданно, но я нашел на чердаке коробку из нашего детства, в которой обнаружились «Монополия», «Угадай кто», «Эрудит», бинокль Валерии и целая коллекция приключенческих романов Эмилио Сальгари, которая Мартино, конечно же, не интересовала.

Пришлось установить распорядок и правила: не убегать из дома, выключать радио, когда ложишься спать, чистить зубы после каждого приема пищи и мыть руки перед едой. А еще пришлось манипулировать любопытством одноклассников, которые видели, как мы приходили и уходили из школы вместе. Все это было шатко, тревожно, не совсем законно. И все же.

Пришел Мартино – благоухающий, расслабленный. Он сел за стол и увидел вареный мангольд. Сморщил нос, но промолчал. Я положил все на одно блюдо, чтобы мыть меньше тарелок. Мартино набросился на сыр макканьо. Ели молча, опустив глаза, в легком смущении, которое никак не исчезало. Я с бородой и он с гривой волос – мы выглядели как отец и сын. Два дикаря. Я плеснул вина ему в стакан. Он удивился. Я уточнил:

– Только потому, что сегодня суббота.

Правда в том, что, собрав мамины пальто в полиэтиленовых чехлах, я отнес их в Альму для благотворительного общества «Каритас» и ни о чем не жалел. Правда в том, что, поднимаясь вверх, в Сассайю, я чувствовал себя свободным и даже улыбался.

После ужина Мартино убрал со стола, а я вымыл посуду. Мы заранее договорились о таком разделении труда. Поскольку завтра не надо было в школу, я сказал Мартино:

– Сходи за «Монополией», поиграем.

Он обрадовался. Я налил себе еще вина. Мартино вернулся, мы вместе разложили деньги и фишки. Я бросил кубик, и тишину вдруг разорвал телефонный звонок.

Я замер. Так и сидел неподвижно в кресле, не в силах ответить. Мартино с удивлением смотрел на меня, Туман старательно вылизывал свою миску. Сердце у меня бешено колотилось. Я встал, подошел к комоду. Экран телефона упрямо светился.

Это была не Эмилия.

– Алло.

За занавеской на окне в прямоугольнике ночи появилась луна. Белая, полная, освещающая снег на вершине горы Кресто.

Мартино придумывал, как меня обмануть.

Сытый Туман засыпал под столом.

– Алло, Бруно, – сказала она тем звенящим, насмешливым голосом, который я не надеялся услышать. – Ну что, с днем рождения!

Пораженный, я сел.

– Только не говори, что ты забыл.

– Да… – Ко мне снова вернулся дар речи.

– Тридцать семь, начинаешь стареть не только душой, но и телом. Надо бы отпраздновать.

Я почувствовал, что глаза против моей воли увлажнились. Валерия рассказывала о непогоде в Остии, о шторме на море, о разрушениях, а мой подбородок дрожал. Я узнал Лесную Ведьму, ее посох, дудочку, ее силу: она не умерла. Она вспомнила.

– Хотела тебе сказать… Я жила с придурком, но я его бросила. Валерия Перальдо покончила с ревнивцами, однозначно. Я сняла квартиру. Не дворец, конечно, сорок квадратных метров. Но если у тебя нет планов на ближайшие каникулы, например на Пасху или летом, когда закончится школа… Если захочешь на море или просто решишь сменить обстановку, у меня есть диван-кровать.

Что такое семья? Я не мог объяснить тебе, Аделаида. Я ни черта не знал. И все же… По моим щекам катились беззвучные слезы.

Семья – это трос, Аделаида.

Стальной трос, который держит тебя, несмотря ни на что. Не дает тебе упасть и разбиться, потому что тебя любят.

– Спасибо, Валерия, – прошептал я, – наверное, я так и сделаю.

Мы попрощались. Я так и сидел с телефоном в руке, он был еще теплым от нашего разговора. Мартино не терпелось начать игру, не терпелось выиграть.

Вслед за Мартино я бросил кубик, передвинул фишку на доске. Мартино уже начал строить дома и отели, вкладывать деньги; я же был рассеян и не поспевал за ним. Я отставал. Возвращался.

В Турин. В тот вечер, когда я закинул в багажник сумки и коробки, чтобы вернуться сюда, позвонить Себастьяно и, по сути, сделать все, чтобы умереть.

Я никогда не вспоминал о том, что произошло. И вот теперь, за игрой, все воскресало в памяти. Все сразу.

Университетские годы, маленькая комната в студенческой квартире на виа По. Мои соседи приводили домой девушек, а я вставлял беруши, чтобы ничего не слышать, и склонялся над конспектами.

Я никуда не ходил. Мир представлял собой равнобедренный треугольник, образованный моим съемным жильем, факультетом и библиотекой. Я никогда не выходил за границы этого периметра, ни с кем не встречался. По сути, я даже не видел Турина.

Диплом я легко защитил на отлично и поступил в аспирантуру. Мне прочили блестящую карьеру и как минимум должность заведующего кафедрой. Маленький гений из затерянной в горах деревни. Поездки по Европе, конференции, публикации – вот что меня ожидало. Но я был мертв, я высох от самого корня. И не хотел оживать. Наоборот.

Как-то раз сокурсница по аспирантуре, только что переехавшая в Турин из Флоренции, попросила у меня конспекты. Она дружелюбно улыбалась и кокетничала, а я стоял как истукан.

Позже она предложила позаниматься в библиотеке. Шесть лет я оставался незамеченным, но, вопреки себе, я существовал. Опять же, вопреки себе, я снова начал мыться и бриться. Сначала мы пили кофе у факультетского автомата, затем перешли к встречам в ближайшем баре. Я ни разу в жизни не целовался с языком. Никогда не касался девичьей груди. Однажды ночью нашел в интернете порнофильм, чтобы узнать, как это делается.

Я позволил уговорить себя на первое свидание. Три или четыре коктейля, выпитые на голодный желудок, оказали мне заметную помощь. Потом мы гуляли по набережной – сухое бревно и живая двадцатилетняя девушка. Вдруг она остановилась и поцеловала бревно. Тогда я с изумлением, впервые с 26 августа 1990 года, понял, что у меня есть тело – живое, настоящее.

В итоге она пригласила меня на вечеринку. Я не стал отказываться. Мне хотелось хотя бы попробовать, как это – жить. Ради такого случая я купил себе новые джинсы и рубашку. Пришел, позвонил в домофон. Музыка была слышна уже во дворе. Я шел с самыми лучшими намерениями, она открыла мне двери – разгоряченная, пьяная. В квартире клубился дым, валялись пустые бутылки из-под вина и пива.

Я знал, что я – истертый трос. Что мне осталось немного. Я торопился. Я был уверен, что другой девушки у меня не будет. Она взяла меня за руку и повела в одну из комнат. Заперла дверь. В комнате горел ночник, постель была не заправлена, как будто кто-то только что закончил свои дела. Я был там с той же целью. Я не хотел быть просто сыном, братом, сиротой. Я хотел стать собой.

Она забралась на кровать и стала раздеваться, прямо передо мной. Я хотел ее всем своим существом: напряжение, эрекция, потеря контроля. Но я вдруг почувствовал металлический привкус. Во рту, в груди.

Истирание происходит в три этапа, объяснил эксперт. Нуклеация, которую почти невозможно заметить. Механическая коррозия, которую можно и нужно вовремя поймать. А затем окончательный, непоправимый разрыв.

Я пережил нуклеацию в школе, коррозию – в университете. Все эти годы я колебался, раскачивался. Злился на себя, на Валерию: что такого важного было в том рюкзаке? Письмо, кольцо? От кого? От ее парня? Она променяла чертову любовь на нашу семью? На возможность умереть вместе?

Жизнь требовала сказать «да». Любви. Открытости. Сексу. Моя однокурсница снимала джинсы, трусики, раздвигала ноги. А я, вместо того чтобы сказать это «да», чувствовал, как истираются витые стальные нити, слабеет трос, достигая точки невозврата, и сам разрывался вместе с ним. Я не мог снять броню. Не мог позволить себе наслаждаться. Приходить 2 ноября на кладбище, каждый год – вот что я должен делать.

– Я обыграл тебя! Обыграл! – радостно кричал мне Мартино.

А я смотрел на него как слабоумный.

Как человек, которого посетило озарение.

– Эй, ты должен заплатить мне за проезд.

Я вдруг осознал, как много времени потратил впустую, скольких прекрасных вещей лишил себя в жизни.

– У тебя осталась всего одна банкнота, видишь?

Я видел. Что ничем не отличался от Аделаиды: я тоже был убежден, что если на тебя сыплются удары, значит, ты их заслуживаешь. Если на тебя навалилось зло, это твоя вина.

А вот с Эмилией все получилось после двух стихотворений.

Потому что жизнь – живая. Она хочет идти вперед, ей наплевать на условности.

– Ты пьяный?

– Нет, – покачал я головой, – я даже слишком трезвый.

Я включился в игру. Мартино успел выпотрошить мой кошелек, оставив меня банкротом. Был мой черед кидать кубик.

– Давай, слабак, может, сейчас тебе повезет! – поддразнивал меня Мартино.

Выпало «тюрьма».

– Я выиграл, я выиграл! – радостно заорал Мартино. – У тебя нет денег заплатить залог!

Я смотрел на это слово: «тюрьма». Рядом с ним в моей голове тут же возникло: «Эмилия». Неужели я отказался от будущего с ней из-за ее прошлого? Из-за моего прошлого?

Я оторвал взгляд от обреченной фишки и посмотрел на Мартино: он сиял. Никакое зрелище не сравнится с сияющим ребенком.

– Я хочу тебе кое-что сказать. – Я улыбнулся ему.

– Да, но я же выиграл.

– Ты выиграл, Мартино. Ты чемпион, несомненно. Именно поэтому я хочу кое-что рассказать тебе, возможно когда-нибудь пригодится.

– Только если разрешишь мне покурить.

Я вздохнул: сплошная торговля и компромисс.

– В виде исключения, раз сегодня вечер исключений, – согласился я, протянув руку. – Дай и мне одну.

– Ты сейчас видишь меня тем, кто я есть, – учителем. И думаешь, что я не мог стать кем-то другим. Но я никогда не думал о преподавании, по крайней мере не в начальной школе. Это последнее, о чем я мог мечтать. – Я затянулся и выпустил дым. – В твоем возрасте я потерял родителей.

Мартино выпрямился на стуле, ничуть не смущенный, скорее заинтересованный:

– Несчастный случай на горе Стелла? Я что-то слышал об этом.

Я стряхнул пепел.

– Не было это несчастным случаем. Назовем вещи своими именами: произошло убийство. Но я хотел сказать, что в твоем возрасте я воспринимал себя проигравшим, как эта фишка. Моя ситуация была такой ужасной, что, если кратко, хоть я и старался хорошо учиться, окончил университет и почти окончил аспирантуру, я вернулся сюда, чтобы убить себя – косяками, алкоголем, любыми наркотиками.

Мартино не сводил с меня глаз: я становился все интереснее.

– Целый год, Мартино, целый год я провел как в коме. Открывал глаза и первым делом сворачивал косяк, запивая его горькой. Даже пять осознанных минут были для меня непосильны.

Я наблюдал за Мартино: он завороженно меня слушал. Детей привлекает зло, ведь оно им несвойственно. Не затронутые злом, они тянутся к его познанию. И что же? Почему в подростковом возрасте зло нас развращает?

– Однажды утром – это было в мае – я проснулся не в своей постели, а на берегу ручья. Я не помнил, как попал туда, с кем провел ночь. Валялся, как сломанный велосипед. У меня ужасно болела голова, свет бил по глазам, влага проникала под одежду. Мне было хреново. Настолько плохо, что я сказал себе: «Я умру. Вколю себе в вену лошадиную дозу, чтобы сразу откинуться». Эта проклятая мысль крутилась у меня в голове, а в воздухе пахло цветами, вдалеке гуляли коровы и позванивали их колокольчики, и горы, и луг, и небо были наполнены звуками, красками так, что не оставалось пустоты.

Мы одновременно затушили сигареты и подняли головы: наши взгляды встретились.

– Я был настроен умереть, настроен решительно. А потом прозвенел звонок, и вы выбежали на перемену. – При воспоминании об этом мое сердце сжалось. – То есть не вы, конечно, а дети до вас. В сопровождении старенькой учительницы, ты ее не знаешь. Тогда я понял, что валяюсь перед моей старой школой. Я с трудом поднялся на ноги, мне было стыдно. Кости ужасно ломило. Я спрятался за березой и стал наблюдать за детьми. Смотрел на них так, как сейчас смотрел на тебя, когда ты победил. Дети играли в прятки, в футбол, гонялись друг за другом, катались по траве. И я подумал, что жизнь не только что-то отняла у меня. Она еще и дала. Дала очень много. Прекрасные летние дни. Прохладный лес. Купание в том ручье. Книги, которые я полюбил. Она дарила мне любовь много раз. Теперь пришла моя очередь вернуть ее.

Было уже поздно. Мартино озадаченно смотрел на меня, Туман притулился у его ног.

– Я хочу сказать, что, несмотря на удары, которые на тебя сыплются, несмотря на все плохое, что тебе пришлось пережить, несмотря на все сложности, которые оставляют в тебе пустоту – а я прекрасно знаю эту пустоту, поверь мне, – правда в том, что ни тебя, ни меня, ни кого-то еще, пока он жив, нельзя считать проигравшим. Особенно если тебе двенадцать лет и вся жизнь впереди.

Я смотрел на Мартино с решимостью, которая его пугала.

– Обещай, что не сглупишь, как я. Обещай, что с радостью, с наслаждением проживешь эти годы и все последующие.

Когда я говорил это, когда видел, как Мартино кивает – немного недоверчиво, задумчиво, – когда слышал, как он перед сном чистит зубы, я отчетливо ощущал, как трос срастается внутри меня.