Июнь 2000 года, летние каникулы. Джиджи Д'Агостино и Рики Мартин по радио во всех барах, всех киосках, на всех пляжах Ривьеры. Они садились на мопеды в два часа пополудни, когда солнце палило нещадно, и ехали к морю в легких, развевающихся сарафанах.

Поездка на пляж без разрешения родителей объединяла их. В этих побегах, обгоняя друг друга и перекликаясь клаксонами, они становились неразличимы.

Времени на дорогу требовалось мало: вот и сосняк – небольшая лесополоса, разделяющая асфальт и море. Время ветра, развевающего волосы, освобожденные от шлемов. Там, куда они стремились, действовал Закон природы.

Они бросали рюкзаки на песок, раздевались, и тогда различие их тел в купальниках становилось очевидным. Пышногрудая и сухая, развитая и плоская – одним словом, мисс пляжа и морковный хвостик. У одной было много подруг и воздыхателей, не говоря о прекрасной семье. У другой не было ничего. Только отец, вечно занятый на работе, пустой дом и черное сердце, в котором царило одиночество.

Непонятно, почему одна брала с собой другую. Из жалости? Потому что жили по соседству? Их отношения всегда несли отпечаток двусмысленности, с того самого момента, как светловолосая принцесса вместе со свитой переехала в соседний дом и великодушно пригласила сиротку, слонявшуюся по саду, поиграть в приставку.

Двусмысленность в том, что они были не совсем подруги, хоть и виделись каждый день. Что дома, в спальне, они, как сообщницы, сидели рядышком на кровати, разглядывая неприличный журнальчик брата, но в компании сверстников Эмилии отводилось место на скамье запасных. В общем, всякий раз, когда они приходили на пляж, полотенца одноклассников с распростертыми и переплетенными на них телами лежали рядом, а поодаль – полотенце Эмилии, тело Эмилии. Одинокое, исключенное. Его то дразнили, то снисходительно терпели, то давали ему призрачную надежду. Только телу, поясним. Душа Эмилии никого не интересовала.

Морковный хвост, Рыжая, тебя никто не трахнет, доска, бедная сиротка, недоразвитая. Неподалеку любимый пляж матери Эмилии, но мамы больше не было на первом лежаке во втором ряду, она больше не могла повернуться и присмотреть за Эмилией, проследить, чтобы ее не обижали.

В то лето выдался один день, первый и последний, когда они приехали, а одноклассников не было. Они перепутали день. Полоса дикого пляжа, зажатая между платными пляжами, была утыкана зонтами от солнца. Семьи с детьми и ни одного ровесника.

Они расстелили полотенца: не уезжать же обратно! В отличие от расстроенной подруги, Эмилия радовалась неожиданной возможности побыть на пляже вдвоем – она и она – без стаи. Ей всегда нравилось ощущение пространства, неба, горизонта. Они поплавали вместе. Но идиллия была недолгой. Почти сразу к ним подошли двое взрослых.

Туристы. Мужчины. Конечно, запали на ту, другую. А другая всегда хотела, чтобы ею восхищались, за ней ухаживали.

Они пошли в бар; мокрые попы на пластиковых стульях. Эти взрослые купили им по мороженому и предложили нечто особенное, художественное. «Потому что, знаете, мы художники. Выставляемся по всей Европе». Эмилия сразу почувствовала неладное, а та, другая, лизала мороженое, изображая из себя светскую даму пятнадцати лет, говоря «да, да, да!» на нечто особенное и художественное.

Они пошли все вместе в сосновый бор. Зашли далеко, в самую чащу. «Сюрприз, – говорили волки, – подарочек!» Эмилия хотела развернуться и убежать, но та, другая, фыркала и тащила ее за собой. «Трусиха. Чего ты боишься? Нас же двое». Конечно, две розы с одним шипом. А сорокалетние дядьки, здоровенные, вдвое выше их ростом, плотоядно улыбались: «Не надо бояться!»

Дядьки уговорили девочек снять верхнюю часть купальника. Сказали, как нужно позировать, поправили их тела, замершие в странной композиции на старом деревянном столе. Одна из них обвивала другую, положив руки на мокрые трусики купальника. Потом один из дядек, бородатый, достал из рюкзака бумагу и карандаш. И стал рисовать их. Переплетенных, с голой грудью. А другой следил, чтобы они не двигались, и, поправляя композицию, трогал их. Соски, пах, пупок, ступни. Эти касания были неприятными, возбуждающими и отвратительными одновременно.

Больше ничего не происходило. Время тонуло в неподвижности и фантазиях. Художник, как он себя называл, показал им рисунок – набросок, сделанный мягким карандашом, со всеми деталями, – посредственный или красивый, тогдашняя Эмилия не смогла бы сказать, но нынешняя, безжалостная, рассматривая его через дымку воспоминаний, считала примечательным, хотя эти двое, скорее всего, были просто Волками.

– Так ты нам его подаришь? – бесцеремонно спросила та, другая.

Волк улыбнулся, открывая потемневшие от никотина зубы.

– О нет! Это нам на память от вас.

И он вложил каждой из них в ладошку свернутую купюру в двадцать тысяч лир, что примерно соответствовало карманным деньгам, выдаваемым им на неделю. Эмилия подумала, все не так плохо, раз сейчас они отсюда свалят. Что эти дядьки будут делать с рисунком, не имело значения. Важно, что они не заставили их снять трусики, не заставили нагнуться, целоваться или еще что-то.

И все-таки она чувствовала себя грязной, испачканной. Как будто с этим рисунком, за который им заплатили по двадцать тысяч лир, эти дядьки украли у них что-то важное, сокровенное. Поганый, тошнотворный день. Эмилия долго не могла его забыть.

– Эми, ты с нами? Задумалась или уснула?

– Хороший сон? Мы тоже там?

И вот сегодня вечером, неожиданно, возможно из-за того, что они сидели – женщины и мужчины, незнакомые, но уже близкие, – ей вспомнилась эта история. И она погрузилась в раздумье.

Час ночи. Они не пьяны, но раскованны. Особенно Марта и Хабиб. Эмилия и Мохамед оставались в тени, как «сопровождение». В ресторане было оживленно и шумно, приходилось говорить громко, чтобы тебя услышали. На них время от времени бросали любопытные взгляды, возможно потому, что два тунисца (молодые) и две итальянки (не очень молодые) вызывали интерес.

Черные глаза Хабиба блестели, бросая вызов.

– Я не верю, – сказал он Марте, – что ты из тюрьмы смогла пойти на… Как ты сказала? Лекарства от рака?

Марта навалилась всем телом на край стола, готовая напасть.

– Я не говорю, что ты врешь. Но что у тебя была за тюрьма? Элитная?

– Нет, самая что ни на есть дерьмовая.

Хабиб посмотрел на товарища и покачал головой.

– Вообще-то я тоже хотел учиться. Записался на механика. Но потом к тебе в камеру сажают какого-нибудь засранца, и понеслось. В столовке между нами и китайцами вечные разборки. Бывало, сидит сорок два человека, а тюрьма рассчитана на тридцать. Не удержался – и все, штрафной изолятор. Давали два года, в итоге отбывал три. Все порезанные, дошедшие до ручки. Потом звонишь маме, а у нее из-за стресса диабет. Из-за тебя. А тебе ничего не хочется, только спать, курить и не думать об этом. – Лицо Хабиба помрачнело, он сразу стал лет на сто старше. – Вот и вся школа, я в тюрьме научился одному – не чувствовать боли.

Марта удивленно посмотрела на него: крутые парни так не говорят. Но если ты много страдал, твое сердце становится большим, бездонным. Эмилия тоже смотрела на Хабиба и думала, что в чем-то он прав. В тюрьме проблемы, оставшиеся на воле, казались гигантскими, а ты была беспомощной, как тростинка. Но бывало, особенно весной, когда приходило тепло и день становился длиннее, ты говорила себе, что сможешь что-то исправить. Тогда ты не пропускала уроки, ни с кем не ссорилась, ни во дворе, ни в столовой, а на свиданках радовалась, что улыбается отец, не замечая новых морщин и темных кругов у него под глазами.

Но потом, как топор, падала депрессия. Особенно в декабре, перед праздниками, когда из колеи выбивало все, даже невинная реклама. Или приходил охранник и сообщал, что брат в больнице, что умерла мать или бабушка. А на свиданках видела: отец совсем разбит, но пытается скрыть это, и причиной тому – ты. И тогда тебя словно засасывала темнота, словно в камере больше не было ни дверей, ни окон. Вот тогда и горели матрасы. Таблеток в медпункте не давали. Ты резала вены, приходила в школу на сорок минут позже – а кому охота вставать? На улице темно и сыро, в камерах чесотка. А рядом не только подруги, но и сучки, чьи морды хотелось разбить. Ты не могла сказать: «Пойду-ка прогуляюсь, успокою нервы». Нет. Все дни, все часы ты должна была оставаться там, и нервы рвались. Все рвалось.

Что они знают об этом? – подумала Эмилия, оглядев сидевших за соседними столиками.

– Тюрьма самая что ни на есть дерьмовая, – повторила Марта, заказав четвертую или пятую бутылку вина, – но в том были свои преимущества. Старшая школа, университет… Училась бы я, останься я на воле? Черта с два!

– Почему? – засмеялся Мохамед. – Родители не драли тебе задницу?

– Нет.

– Я до сих пор помню, – вмешался Хабиб, – отцовский ремень. К счастью, потом отца забрали в Сан-Витторе.

– Он – в Сан-Витторе, в Беккариа – ты… – прокомментировала Марта. – Это из цикла «Побежденные», он не закончен.

Вряд ли Мохамед и Хабиб читали Вергу[10]. Но суть они поняли.

Эмилия между тем украдкой взглянула на свой мобильный. Ни звонка, ни сообщения. Сассайя угасала. Как крошечная звездочка в далекой галактике. Едва заметное свечение, возможно, уже погасшей или никогда не существовавшей звезды.

«Почему я не такая, как ты?» – в который раз подумала Эмилия, глядя на подругу. Марта откинула волосы с лица, пригладила их и сказала:

– Хотите историю?

История у каждого была своя. И каждый мог начать сначала, вставить новые главы, повернуть сюжет, добавить неожиданных поворотов. Но старые главы было уже не переписать. И нельзя было удалить их.

– Жила-была Соня, назовем ее так.

Зал ресторана пустел, стихал фоновый шум.

– Она родилась в небольшом городке, двенадцать тысяч жителей. На худородной равнине в ста двадцати километрах от моря, куда ее никто никогда не возил. Море она увидела только в семнадцать лет, через решетку камеры в Низиде. – Марта улыбнулась, как будто картинка все еще стояла у нее перед глазами. – Это было волшебно: проснуться и увидеть Прочиду, окутанную туманом, волны и чайки…

Эмилия почувствовала, как Марта сжала ее руку под столом.

– Но все по порядку. Жила Соня в таком дерьмовом местечке, в такой жопе мира, что оно само по себе было тюрьмой. В детстве у нее была только одна отрада: библиотека рядом со школой. Всегда пустая – лишь иногда заходили пенсионеры, – но ей там нравилось. Там не было глупых, безалаберных одноклассников. И никто не преследовал ее в туалете, как дома. Это было похоже на побег. – Марта снова улыбнулась, ее глаза подернулись пеленой. – Побег от собственной жизни.

Она сидела в библиотеке и не замечала, как идет время. Пока не стемнеет, пока мама не закончит смену в больнице, и тогда можно смело вернуться домой. Ей нравились детективы, энциклопедии. В библиотеке было тихо, никто не кричал, не ругался, никто не хотел стянуть с нее трусики, не заставлял отсосать у друзей. Вот почему девочка Соня хорошо училась в школе. Учителя замечали синяки, сообщали специальным Службам, и Соня ждала их. Она думала, что Службы смогут спасти и ее, и маму. Но это была жопа мира, где закрылся единственный завод, люди без работы стал озлобленными, и ни Фея-крестная, как в сказках, ни Службы так и не появились. Только Чудовище.

Эмилия взглянула на лица Хабиба и Мохамеда, бледные и серьезные. Она знала эту историю. Но тем, кто слушал ее в первый раз, было нелегко.

В ресторане оставалось все меньше людей, все плотнее становилась тишина за их столиком, глубже внимание. Как в зале суда: только там Марта почувствовала, что ее наконец услышали.

– Соня всегда ходила в школу, не пропускала ни дня, потому что знала: там – спасение. Она ненавидела лето и рождественские каникулы, сентябрь был для нее освобождением. А потом кто-то решил, что Соне хватит учиться. Что она достаточно поучилась, чтобы быть женщиной, и что всем плевать, если она останется дома в четырнадцать лет. Так что Соня, которая по иронии судьбы жила в обветшалой квартирке, но прямо напротив лицея, наблюдала в окно, как ее бывшие одноклассники в восемь утра, радостные, идут в школу. И она чувствовала ужасную несправедливость. Но что на самом деле несправедливо? Причина или следствие?

Жестом Марта подозвала официанта и заказала еще бутылку, последнюю за этот вечер.

– Ты, Хабиб, спрашиваешь, правда ли я училась в тюрьме, и я отвечу, что, едва у меня появилась возможность, первая реальная возможность в моей жизни, я ею воспользовалась.

Ресторан закрывался. Нужно было платить, и Хабиб достал банкноты, свернутые в тугой рулончик, перетянутый резинкой, но Марта непреклонно заявила:

– Убери это, ради бога.

Пошатываясь, они вышли на улицу. Шел легкий снег и сразу таял, опускаясь на асфальт, на их одежду и волосы. Они дошли до Дарсены. Домой идти никому не хотелось. Вокруг, несмотря на поздний час, по-прежнему царило оживление.

Тогда Хабиб, самый молодой и смелый, обнял Марту за плечи и поцеловал ее долгим-долгим поцелуем.

Мохамед достал из кармана травку и свернул косяк, который они, смеясь, стали передавать друг другу. Этот поцелуй каким-то образом поставил точку, и все началось сначала.

– Что будем делать? – спросил Хабиб, взяв Марту за руку. – Не спать же идти.

Марта повертела по сторонам головой и заметила на небольшой площади единственное такси с зеленым огоньком. Она кинулась к нему, резво прыгая на каблуках и приглашая за собой остальных. Эмилия сняла туфли и побежала за Мартой, тут же промочив ноги.

Вчетвером уселись в машину. Марта назвала адрес, никто не удивился. Теперь, на свободе, нужно было наверстывать все, что упущено.

В отеле они показали документы и поднялись на третий этаж. Там разделились на пары: Марта, обняв Хабиба, пошла по коридору налево, Эмилия с Мохамедом – направо. Эмилия обернулась и посмотрела вслед подруге – отягчающие обстоятельства (преступление, совершенное умышленно и в отношении родственника) в противовес смягчающему обстоятельству (перенесенное насилие), – которая целовалась с малознакомым парнем так страстно, как будто они действительно любили друг друга. Да, он, кажется, действительно любил ее, несмотря и вопреки всему.

«Почему ты так не можешь, Бруно, не можешь любить меня за все остальное? Любить, несмотря и вопреки всему?»

Весь вечер в ресторане они с Мохамедом молчали, а теперь оказались в одной комнате, где посредине стояла кровать.

Эмилия подошла к окну, отодвинула занавеску и, закурив, выпалила:

– Прости, я не могу.

Мохамед сел на край кровати и тоже закурил.

– Почему?

– Потому что я влюблена. К сожалению.

Мохамед тоже подошел к окну.

– В Тунисе у меня есть жена, но я ее не знаю. Меня заставили жениться.

Они смотрели на ночь. На луну, выглядывающую из-за стены облаков. На пустынные улицы, закрытые ставни, уличные фонари. Вдруг по лужам талого снега пронеслись два мопеда. Эмилия увидела девочек в летних сарафанах, их шлемы были усеяны надписями и наклейками. Кожей Эмилия почувствовала прохладу соснового леса, ковер из мягкой хвои под резиновой подошвой шлепанцев.

Возможно, этот рисунок существует еще где-то на земле, подумала она. Существуют она и она, переплетенные, томные, с обнаженной грудью. Возможно, кто-то владел этим вещественным доказательством, хранил его. Доказательством чего?

Она резко повернулась к Мохамеду. В смятении взяла его руку и сжала ее.

– А вы, мусульмане, верите в душу?