С Джизеллой меня познакомил Себастьяно. Он не из Сассайи, а из такой же обезлюдевшей соседней деревушки. За своим домом, затерянным в лесу, этот тип разбил теплицу, где выращивал марихуану.

В глуши у тебя больше свободы преступить закон, заново родиться или окончательно потерять себя. Последнее было моей целью, когда я вернулся в Сассайю в 2004 году, сбежав среди ночи из Турина. Не уладив вопросы с арендой квартиры, не попрощавшись с соседями, не окончив аспирантуру и еще с кучей «не», я загрузил в багажник книги и кое-какую одежонку из моего студенческого гардероба. Как ненормальный, я гнал прочь от городских огней, прочь от будущего, в кромешную темноту, к своим черным горам, в Сассайю.

В доме все было покрыто толстым слоем пыли. Я отпер двери и долго смотрел на фотографию в прихожей: мать, отец, Валерия и я на горе Касто в воскресный день – мы все улыбаемся, на плечах рюкзаки, в руках палки; Валерия сжимает в зубах цветок. Куда бы я ни шел, куда бы ни уезжал, я должен был всегда сюда возвращаться!

Я отнес фотографию на чердак. Так и не заснув, я не мог дождаться восхода солнца. Утром я позвонил Себастьяно – единственному из старых друзей, у кого не было ни детей, ни жены, ни девушки. Единственному, кто не переехал в Турин или Милан, чтобы сделать карьеру или найти работу получше, чем выращивание травки, как он говорил, «био и мафия-фри». Вечером того же дня мы сидели у него дома, в убогой «отремонтированной» лачуге, и курили один косяк за другим. Я ничего не соображал – состояние, к которому я, скорее всего, стремился. Вышел из него, совершенно разбитый, через несколько часов, а может, и дней: я лежал на полу, собака лизала мне лицо. Я прекрасно помню, как сожалел о том, что остался жив.

Мне было двадцать пять, и я не знал, что с собой делать. Я не хотел никаких горизонтов, никаких планов, я хотел только, чтобы кончились деньги. Тогда я бы умер в Сассайе от голода и холода или выжил, питаясь каштанами, грязный как черт.

Коробки из Турина пролежали в багажнике целый год, и в это время мы с Себастьяно только и делали, что обкуривались до чертиков то у меня, то у него; пошатываясь, ходили по безлюдным переулкам, где никто не мог нас осудить, никто не мог нам помочь. К косякам вскоре добавился кетамин и промокашки. Запивали мы все это ликером женепи. Нас выворачивало прямо на снег. Мы слушали блэк-метал так громко, что животные убегали из леса, который окружал нас, бескрайний, как океан. Болтали заплетающимся языком о какой-то ерунде. Варили поленту – кукурузную кашу, которую ели в любое время суток в приступе химического голода. В лучшем случае шли пить в какой-нибудь бар, где старики играли в карты и вяло приветствовали нас: «Явились, чудики». Два нигилиста, с одной лишь разницей: Себастьяно иногда хотелось трахаться, мне – никогда.

Я не хотел оставаться один и отвозил Себастьяно на своем «сеате» на равнину, в мотель «Долины». Там я и познакомился с Джизеллой. Она смеялась, полулежа на маленьком диванчике в обнимку с парнем, который наливал просекко немного в бокал и немного в ее декольте. Стояла зима, а на Джизелле были чулки в сеточку и черная кожаная мини-юбка. Меня поразили ее кривые зубы, худенькое детское личико, хотя ей, должно быть, было под сорок. Ее нельзя было назвать красивой. Побитой жизнью – да. И все же ее смех был таким искренним, что отогревал то немногое, что оставалось у меня в сердце.

Мы с Себастьяно подождали, пока Джизелла ублажит парня. Когда она вернулась, мы угостили ее выпивкой в этом баре, мерцавшем среди замерзших рисовых полей, где туман был таким густым, что казалось, ты в аду. В этом загробном мире мы болтали и шутили, как старые друзья, как будто не существовало никакой продажной любви.

Себастьяно был ее давним клиентом, он толкал ей марихуану. В те месяцы я жил на деньги от компенсации за трагедию на фуникулере. Я все спускал на наркотики и бензин. Мысль о том, чтобы работать в школе, учить детей читать и писать, вообще не приходила мне в голову. Но я знал, что не потрачу эти деньги на проститутку: это было бы слишком.

В тот раз я остался в вестибюле. Сидел в старом кресле, погрузившись в собственную пустоту. Я протянул руку к маленькому фанерному столику, стоявшему передо мной, взял все газеты, до которых мог дотянуться, и читал их, пока Себастьяно и Джизелла занимались в гостиничном номере своими делами. И я подумал, что этой близости к сексу других, к их веселой компании, мне будет достаточно.

Марта и Эмилия прогуливались по району каналов Навильи, прижавшись друг к другу от холода. Марта легко шла на каблуках. Эмилия, которая так мечтала о них, цеплялась за руку подруги, чтобы не споткнуться.

– Хорошо здесь, правда?

Эмилия кивнула, она чувствовала себя неуверенно. Не только из-за каблуков и элегантного черного платья-футляра, которое одолжила ей Марта, но из-за всех этих людей, которые толпились в барах и ресторанах, стояли на улице в ожидании свободного столика, непринужденно смеялись. Эмилия смотрела на эти парочки и компании, которые, казалось, наслаждались жизнью, и понимала, что она, тридцатиоднолетняя, и эти люди – из двух разных миров.

– Ты помнишь Вильму? – спросила Марта.

– Конечно.

Вильма была их воспитательницей.

– Иногда я вспоминаю… так, всякую ерунду. Хотя, как бы это сказать?.. Знаменательную.

– Например?

Они остановились на мосту, зябко кутаясь в легкие пальто. Ветер бил в лица, накрашенные так идеально, что они походили на маски.

– Однажды я остановилась у книжного развала в Монтаньоле. Я возвращалась после волонтерства у старичков. Как же я их обожала! – улыбнулась Марта. – Они знали, кто я и откуда, но я была для них «любимой внучкой». Может, потому что у них не было тогда интернета, – подмигнула Эмилии Марта. – Так вот, книжный развал.

Марта порылась в сумке в поисках сигарет. Сунула одну в рот Эмилии, другую – себе и зажгла обе.

– Я увидела книгу в мягкой обложке. Очень известная, ее знают даже те, кто ничего не читает: «Преступление и наказание». Конечно, она меня заинтриговала. Я чувствовала, как она меня манит, но долго размышлять не могла, рискуя опоздать. Ведь что тебе твердят? – Марта выпустила дым и изобразила баритон начальства: – «Ты должна продемонстрировать раскаяние. Должна проявить сознательность. Судьи, адвокат – все упирают на раскаяние». Тогда я достала пять евро – а у меня было всего пять евро – и купила Достоевского.

Стоять на месте было холодно, они продолжили путь. Каналы были неподвижны и черны, вокруг бушевала ночная жизнь, плескалась волнами в океане ночи.

Эмилия знала, что Марта не могла раскаяться. По крайней мере, не до конца. Однажды они разоткровенничались, когда остались убирать в столовой. Эмилии тогда было семнадцать, Марте – двадцать. Два коротких, очень лаконичных рассказа. Особенно у Эмилии: три слова. Но дружба требовала такого признания: нельзя не рассказать, почему ты в тюрьме. Тем более это ни для кого не секрет.

Однако то, что знали все, для них было невыразимо. Потому что «я» рядом с некоторыми глаголами звучит ирреально.

После этого они порезали себе кончики пальцев лезвием, спрятанным в матрасе. Именно тогда Марта сказала: «Я ненавижу себя. Но я рада, что смогла спасти маму». Они больше никогда не говорили об этом. Даже когда мать Марты умерла от рака, как и ее собственная, а Марте не разрешили поехать на похороны – из соображений целесообразности. Даже когда стало ясно, что в этом мире никто не может ничего спасти.

– Я начала читать «Преступление и наказание», и, черт возьми, меня проняло. Очень сильно зацепило. Не могла заснуть, пока не дочитаю.

– Да уж, ты любила читать по ночам!

– Нет, Эми, это было другое. Со мной происходило то, что никогда не могло случиться со мной в реальности: я влюблялась. То есть не просто влюблялась, а влюблялась в Раскольникова. Он понимал меня, я понимала его. Если бы он был настоящим, я бы ждала его из тюрьмы всю жизнь. И тут, на самом интересном месте, в камеру ворвалась Вильма: «Что ты читаешь?» Она взяла у меня книгу, увидела название и побагровела. «Это не для тебя!» И забрала ее у меня! Представляешь?

Эмилия прислонилась к стенке, чтобы снять туфли: пытка каблуками стала невыносимой. Она рассмеялась, потому что Вильма была именно такой: гиперопекающей.

– То есть, – покачала головой Марта, – я сижу за убийство, а ты забираешь у меня Достоевского?

– Она хотела нас защитить.

– Да, от нас самих? От наших собственных преступлений?

Эмилия обернулась, бросила окурок и посмотрела на уличные фонари, свет которых дрожал на густой, как масло, воде. Слово «убийство» прозвучало как любое «нормальное» слово. Но оно таким не было.

Марта произнесла это как факт. Конечно, это был факт. Только он не укладывался в обычную временную шкалу, не был событием в ряду других. Своего рода черная дыра, в которую провалилось будущее.

– Они узнали нас с разных сторон, – сказала Эмилия, – они видели нас в пижамах, за учебниками, на кухне, они нас полюбили. За все остальное, я имею в виду, помимо зла.

Рита, Вентури, и Фрау, и Пандольфи, кое-кто из охранниц, к которым они привязались, которые приходили их подбодрить, когда они не хотели вставать с постели, – было волнительно вспоминать об этих людях сейчас, под огромным небом Милана. Вильма тоже, она выглядела как классический синий чулок, но сколько души она в них вложила! Вильма была одержима огородом, ей нравилось приводить туда девчонок, учить их сажать луковицы, поливать, как будто все это садоводство могло очистить их, вернуть им невинность. Может, это сработало бы с другими, с теми, кто сидел за кражу или наркотики. Но они?

Марта тоже разглядывала воду, подернутую рябью от ветра и света фонарей. Там, внизу, была лишь чернота – глухая, неподвижная. Марта докурила сигарету, посмотрела на время; они опаздывали, но расчет и был на то, чтобы их ждали.

– Как-то я зашла в книжный магазин, кажется, это был второй день моей свободы, – Марта наклонилась, чтобы помочь Эмилии снова надеть туфли, – и купила «Преступление и наказание». Самое красивое, самое дорогое издание, в твердом переплете, с такими острыми углами, что в тюрьме ими можно было бы перерезать себе горло. Три раза подряд я прочитала про моего Раскольникова. – Марта взяла Эмилию под руку и потащила в ночь. – Интересно, сможет ли тунисец его заменить…

Вид на Дарсену у Порта-Тичинезе напомнил Эмилии гавань Равенны, и у нее скрутило живот. Хабиб и его новый друг, на вид совершеннолетний, в элегантном прикиде ждали их у входа в клуб. У Эмилии не было ни малейшего желания флиртовать. Но Марта уверенно шла вперед, на ходу расстегивая пальто; лавировала между столиками, демонстрируя декольте и обтягивающие брюки – великолепное тело, которое в детстве подверглось ужасному надругательству.

Есть люди, обладающие удивительной силой, и Марта была из их числа. Некая ожесточенная привязанность к жизни, когда, что бы ни случилось, даже самое ужасное, самое непоправимое, пока ты жив, ты должен.

Жить, идти вперед. Как Одиссей.

Я снова ехал в тумане. По дороге, идущей через поля, которая, как я теперь знал, вела не только к «Долинам», но, если проехать вперед километров десять, к дискотеке в Тартане.

Эмилия сидела рядом со мной на пассажирском сиденье. Даже отсутствуя, она никогда не покидала меня. Она снова сердито спрашивала: «Почему? Неужели ты думаешь, что женщина будет заниматься проституцией, если у нее есть выбор?»

На парковке нашлось только одно свободное место, куда я и поставил машину: в пятницу вечером бар был полон и даже вестибюль мотеля казался оживленным. Я показал на стойке регистрации свое удостоверение личности и поднялся по лестнице на третий этаж, где располагался номер 52.

Когда я постучал, на меня всей тяжестью обрушилась усталость. Как будто приехав сюда, в прошлое, я переплыл океан. Джизелла открыла дверь, улыбнулась, показав кривые зубы, и я снова увидел свое отражение в этом усталом уютном лице.

– Какой ты грустный, – сказала она мне.

Я снял куртку и упал на кровать. Эта комната всегда была нашей. Жалюзи опущены, на окнах москитная сетка даже сейчас, в холодную безлюдную зиму. На столике два стакана и бутылка. Маленькая ванная комната. Стеганое покрывало, пахнущее нафталином. Вот я все и выболтал о связи, которая была у меня до Эмилии.

«Видишь, – я представил, как рассказываю ей, – у меня тоже есть от тебя секреты».

Я спроецировал на потолок ее лицо, на котором застыло отвращение. Вот она скривила губы, закурила очередную сигарету и ответила: «Хуже, чем моя история с Эмануэле. Марта не одобрила бы».

«Представь, как мне снесло крышу, – ответил я, – если Джизелла перестала для меня существовать».

Я услышал голос Джизеллы, он звал меня в настоящее, спрашивал, что случилось. Превозмогая боль, я взял себя в руки и спросил:

– Расскажи мне сначала, как ты? Как твой сын?

– Уже старшеклассник! – с гордостью сказала Джизелла, разливая вино по стаканам. – Мы гораздо лучше ладим с новой приемной семьей, и я надеюсь, он сможет меня простить.

Она села рядом, протягивая мне стакан.

– Сколько времени мы не виделись?

– Больше года, наверно. – Я сел, сделал большой глоток. Густое красное теплом разлилось по телу. Я посмотрел на Джизеллу. – Рад, что ты в порядке.

– Выкладывай, что за история?

– Ужасная.

– Ужасная? Не могу поверить! По сравнению с нашей первой встречей ты выглядишь как свежий цветок. Не опух, травой от тебя не воняет…

– Я влюбился не в ту девушку.

– Ой! – Она налила еще вина в опустевшие стаканы. – Замужем?

– Нет, хуже! – Я рассмеялся.

– Наркоманка? Мать-кукушка? Шлюха?

– Прекрати! – Я слегка толкнул ее в плечо.

– Слушай, я теперь работаю косметологом, уже три года не употребляю.

– Я знаю.

– Так что не так с этой девушкой?

Заблудшие души узнают друг друга и не боятся осуждения. Я всегда рассказывал Джизелле обо всем, но это слово… я даже произнести его не мог.

Я встал и принялся расхаживать по комнате. Мог ли я заменить одно тело другим и надеяться, что это меня излечит? Размышляя, я схватил пульт и включил маленький телевизор – такого я не делал еще никогда.

– У нее были неприятности с законом.

Один канал, другой, третий… Я остановился на телемагазине – просто был нужен какой-нибудь фоновый шум.

– А кто не ошибается? – пожала плечами Джизелла, ничуть не удивленная.

– Не все можно назвать просто ошибкой.

Себастьяно в итоге тоже посидел в тюрьме. Как бы хорошо он ни маскировал свою теплицу, всегда найдется Патриция Рочеллати, готовая сунуть нос в чужой огород.

Но история Эмилии – это другое. История Эмилии Инноченти. По иронии судьбы Инноченти означает «невинная»; похожим образом в трагедиях Эсхила и Софокла над героями насмехается злой Рок, желая напомнить: ты всего лишь человек, всего лишь смертный.

Я, конечно, искал. Все, что можно было найти. Переворошил весь интернет, потом пошел в библиотеку и взял пыльные, пахнущие забвением подшивки газет за июнь, июль и август 2001 года. Я реконструировал краткий период поисков и ареста, долгий и изнурительный период судебного процесса, а затем пришлось остановиться: о том, что было после, газеты молчали. Когда я читал эти статьи, мне казалось, передо мной человек со скальпелем, который медленно вскрывает грудину и делает операцию на открытом сердце без наркоза. За словами коротких текстов, всегда сопровождаемых одной и той же пиксельной фотографией Эмилии в наручниках, всегда просматривалась крайне растерянная девочка, одна из тех несчастных, кого мы инстинктивно, спасая себя, отталкиваем и обзываем чудовищами; ненормальная, которую никто и никогда не сможет простить, даже Бог. И все же, размышляя над подробностями – их с нездоровым наслаждением смаковали журналисты, – я видел ее рядом, в моих объятиях. Снова видел, как она смеется, двигается, как тогда, у заснеженной мойки, как говорит: «Я люблю тебя» возле дискотеки, как приходит в себя после обморока в тот первый день. Я чувствовал тепло ее тела, ее добрую сущность. Когда хирург-садист резал меня пополам, я не верил, не мог поверить, что Эмилия Инноченти из газет и та, которую я встретил, – это один и тот же человек.

– Так что? Отвлечь тебя от нее, да или нет?

Джизелла взяла обе мои руки в свои, мы стояли посреди комнаты, робкие и неуверенные, как в первый раз. Тогда я приехал к ней один, без Себастьяно, положил на тумбочку пятьдесят евро – плату за то, чтобы она помогла мне сбросить тяжелое бремя, одно из многих: девственность и неспособность вернуться к нормальной жизни.

На шоссе, когда я гнал из Турина со скоростью сто пятьдесят километров в час – максимум, который я мог выжать из своей старушки. И потом, когда открыл отцовский гараж в Альме, всхлипывая, потому что скучал по голосу отца, его объятиям. И потом, когда на рассвете поднимался по горной тропе и розовый свет возвращал мне мой каменный остров, затерянный в каштановой роще, мой провал, абсцесс моей скорби, я был убежден, что никто и никогда в этом мире не сможет меня починить.

Но я ошибся.

– Джизелла, – сказал я, – давай поговорим.

За время со 2 ноября 2015 года по 7 января 2016 года я снова стал целым.

– Я все равно хочу заплатить тебе за беспокойство.

– Денег за дружбу я не беру. – Джизелла покачала головой. – И вообще, – она расплылась в какой-то новой улыбке, – теперь у меня есть варианты.