ВСассайю вернулась тишина. Густая, как окутавшие ее облака. Я возобновил уединенные прогулки по зимнему лесу и теперь возвращался домой. Было темно, наверное, часов пять. Сколько дней прошло? Три или четыре, но мне казалось, что прошли годы. Я шел по узким улочкам мимо пустых домов, неожиданно для себя остановился у мойки и посветил фонариком.

Я увидел ее там. Очень отчетливо. Ее рвало.

Она умыла лицо, выпрямилась и посмотрела на меня.

Я снова услышал ее вопрос: «Придешь сегодня, чтобы я уснула?»

Тогда я поспешил домой, бежал так быстро, как только мог, и заперся на ключ.

После ужина я услышал стук в дверь. Это мог быть только один человек, но я все равно вздрогнул. Отложил тарелку, которую мыл, и пошел открывать.

– Что случилось? – Базилио прошел, не снимая куртки.

Я повернулся к нему спиной и продолжил намыливать тарелку. Базилио отодвинул стул и сел.

– Хочешь кофе?

– Я хочу знать, где Эмилия.

– Не знаю. – Я выключил кран, положил несколько раз вымытую тарелку, подошел к столу и сел напротив Базилио. – Но я видел, как она уходила.

– Почему?

– Потому что я знаю, кто она. И не хочу иметь с ней ничего общего.

– Она сама тебе рассказала?

– Нет. Патриция Рочеллати.

Базилио ударил кулаком по столу – никогда бы не подумал, что он так может.

– Ревнивая ведьма!

Стол был пустой, мы положили на него руки.

– Ты знал! – В моем голосе сквозила обида. – Только я, дурак, ни о чем не догадывался.

Базилио снял очки, убрал их в карман пиджака и протер глаза.

– Иоле, я думаю, из-за этого и умерла: инсульт. Она все никак не могла поверить, очень любила эту племянницу. Иоле говорила об этом только со мной, новости сюда не дошли. Они, конечно, дальние родственники, да и не приезжали к ней уже несколько лет, с тех пор как заболела ее мать. Никто ни в Сассайе, ни в Альме не сложил два плюс два. Хотя у нас и телевидения тут нет.

– Она всегда отрицала, что знает Иоле.

– Она не хотела тебя огорчать.

– Да ладно!

– Я же видел, как она бежала к тебе из церкви. А как она говорила о тебе… Не знаю, влюблялся ли я когда-нибудь, не помню, но в других это чувство замечаю.

– Я был не тот, кто ей нужен.

– Был или есть?

– Оставь меня в покое. – Я выразительно посмотрел на Базилио.

– Пойми, у нее внутри ад. И никто никогда ее от него не избавит. Но она влюбилась, несмотря ни на что. – Базилио встал. – Несмотря ни на что, вы сделали это место живым. Кто ты такой, чтобы осуждать ее? Она уже осуждена, Бруно, приговорена, она отбыла свой срок. – Он снова надел очки. – Во всех нас живет больше одного человека.

Я остался сидеть.

– Я не могу.

– Я не говорю, что это легко. Я просто хочу сказать, что вы были счастливы.

– Как можно планировать жизнь с таким человеком? Жениться, родить детей?

– Эмилия – не «такой человек».

– Хорошо. Но все равно: как?

Базилио направился к двери.

– И когда ты стал таким? Жить как все: брак, дети? Когда ты решил, что надо жить как все? – Базилио постоял на пороге, а потом добавил: – Жаль, что «Страшный суд» в Альме останется незавершенным: без Эмилии я работать не буду.

Дверь за Базилио закрылась, я опустил голову и обхватил ее руками; у меня снова отросла борода. Одиночество вернулось, как сорняк, как назойливая муха. Я заставлял себя ходить в школу. Готовить еду. Поддерживать порядок в доме. С Патрицией не мог разговаривать, не мог даже смотреть на нее. Однако еще раз попросил ее никому не говорить ни слова про Эмилию. Тем более что ее уже не было и сплетничать не имело смысла. Известие о том, что Эмилия уехала, оставило Патрицию равнодушной. Она чуть заметно кивнула, без особого удовлетворения или радости. Патриции удалось все разрушить. Продолжение ее не интересовало.

А я перестал спать. Не мог уснуть до глубокой ночи, винил себя, напивался. У меня даже возникла идея позвонить Джизелле, покурить с ней косяк, а потом трахнуть ее.

В тот вечер я выпил целую бутылку крепкого ликера женепи, а потом, мертвецки пьяный, в два или три часа ночи вышел на улицу. Перешел на другую сторону переулка, нагнулся над ковриком у входа в дом Иоле и достал ключ. Эмилия оставила его для меня, в этом я был уверен. Она знала, что я наблюдаю за ней. Она хотела, чтобы я сделал то, что собирался сделать.

Я повернул ключ в замочной скважине и вошел внутрь. В кухне было ужасно холодно. Включил свет: повсюду беспорядок. Эмилия очень торопилась и оставила после себя множество следов. Расческа-щетка на раковине с запутавшимися в щетине рыжими волосами. Стакан с водой на столе со следами помады на краю. Горные ботинки.

Я поднялся наверх. Вошел в спальню, освещенную лишь лунным светом. Подошел к тумбочке, чиркнул спичкой и зажег все пять свечей. Потом отодвинул куклу и сел в кресло. Достал из кармана куртки стихи Мандельштама, открыл наугад книжку и принялся читать вслух, выверяя паузы, уперев взгляд в пустую постель:

Подождал, пока эти слова умрут в тишине. Встал, расстегнул брюки и бросился на постель. Взял его в руку. И, всхлипывая, впервые сказал ей, что любил ее. И что она не должна возвращаться. Что я хочу ее. Но у меня нет сил.

После оргазма я заснул не раздеваясь – в спальне было градуса три или четыре, – окунув лицо в то, что осталось от ее запаха.

– А вы, кто вы такие?

Они ответили хором, слаженно, уверенно:

– Заключенные!

– Нет, дорогие мои. – Пандольфи с улыбкой покачала головой. – Вы – ученицы.

– Да черта с два! – запротестовали они, как будто даже уязвленные этим.

– В школе вы ученицы.

– Здесь решетки, вы не видите? И когда мы выйдем отсюда, судимость останется.

– Мне платит министерство образования, а не министерство юстиции.

Весь этот спор начался из-за Данте, из-за фразы из двадцать шестой песни «Ада»: «Вы созданы не для животной доли, но к доблести и к знанью рождены»[9] – той самой, которую Фрау хотела написать во всю стену в коридоре.

– Ну, будем мы называться ученицами, и что? Что-то изменится?

– Конечно!

В то утро Пандольфи была в ударе. «Она, наверное, с кем-то переспала». «Или выкурила косяк». Они-то лениво курили одну сигарету за другой, а что еще делать на уроках? Хихикали и отпускали пошлые замечания в адрес этой великодушной женщины, которая решила, что этих девчонок можно чему-то научить в тюрьме, где все убеждали их в обратном. Ведь они постоянно слышали: «У тебя ничего не получится».

Тем временем из коридора доносились привычные хрипы рации: «такая-то поднимается», «такая-то спускается», «все идут на прогулку». Скрипели ключи в замках, хлопали железные двери. Где-то в камерах мурлыкали Бритни Спирс, Кристина Агилера или кто-то еще, слышались обрывки телепередач. Пандольфи подождала, пока под сводами монастыря улеглась вся эта кутерьма – возня с ключами, хлопанье дверей, крики охраны, и продолжила:

– Хотите называть себя заключенными? Прекрасно. Но вы еще и ученицы, потому что фактически ими являетесь. Также все вы – дочери, верно? Чьи-то подруги или наоборот. Кто-то из вас – невеста. Кто-то уже мать. Вы мечтаете стать моделями, парикмахерами, певицами, волейболистками. Вы спортсменки или художницы, кто-то из вас любит читать! Вы не одно, а сто, тысяча слов! Но самое важное, – произнесла она громко, – вы – ученицы!

Класс был небольшим: доска, карта мира. Пандольфи ходила между парт – желтых, зеленых, синих, как в начальной школе. Но это была тюрьма, они ни на секунду не забывали об этом. «Колония для несовершеннолетних» написано во всех официальных документах. У них приговор. Метка. Клеймо. Они изгои. Отныне и навсегда.

– «Ученицы» – в этом слове есть движение, переход. «Ученицы» – это слово выводит вас из заточения. Не только отсюда, но и из той клетки, что у вас в голове. Освобождает от того, как вы думаете о себе. От того, как вас воспитывали. От осуждающих взглядов. Люди не могут всю жизнь быть только хорошими или только плохими! Человеку свойственно меняться. Язык, – и глаза Пандольфи загорелись, – дает такую возможность. Запомните: вещи меняются, если называть их по-другому.

Марта открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Закурила очередную сигарету и, возможно, именно в этот момент приняла решение стать тем единственным на миллион случаем, который Фрау однажды торжественно представит в министерство.

Все молчали. Пандольфи села за стол и вернулась к Данте. К этому безумцу Одиссею, который не хотел кое-как перебиваться, заниматься своим делом, зарабатывать деньги, поджечь свой проклятый остров. Он хотел знать. Хотел уехать. Быть не тем, кем ему велели быть.

Строка за строкой, история за историей, Пандольфи вела свой разношерстный класс, который постоянно менялся – кто-то уходил, кто-то приходил – и состоял в основном из девочек, испытывающих трудности в обучении, из шестнадцатилетних, только что научившихся читать, и двадцатилетних, окончивших девять классов. Объединяло их только одно: все они были заядлыми курильщицами. Пандольфи вела их вперед, не бросив ни одну, терпеливо вела за геркулесовы столбы – к аттестату о полном среднем образовании.

В понедельник будильник прозвенел в 6:30 утра. Марта и Эмилия спали, прижавшись друг к другу на двуспальной кровати, но встали, как только проснулись, – привычка.

Эмилия приготовила завтрак. Она уже знала, где чашки, соковыжималка и прочее. Пили кофе молча. Обе чувствовали неловкость: выходные закончились, и Марте нужно было идти на работу, возвращаться к привычному образу жизни, в котором Эмилия была абсолютно чужой. Обе не знали, как себя вести.

Пока Марта красилась, Эмилия заправила кровать и пропылесосила комнату. Заметив разводы на зеркале, хотела взять тряпку и протереть его.

– Да брось ты… – сказала Марта, обувая красные туфли.

– Не хочу сидеть сложа руки. Приберусь хотя бы.

Марта схватила сумку и уже на пороге обернулась и серьезно посмотрела на Эмилию.

– Поешь. Все в холодильнике. Можешь включить компьютер. Поищи, что посмотреть в Милане. Сходи прогуляйся. Оставляю ключи и сто евро, хорошо? Купи себе что-нибудь.

Эмилия смущенно слушала, не выпуская из рук пылесос.

– Вернусь в семь. Если что-то нужно, звони. Ах да! – Марта было ушла, но вернулась, хитро улыбаясь. – Нужно будет решить, что нам делать с тунисцем…

Марта закрыла за собой дверь и исчезла, теперь по-настоящему. В огромном чужом городе. Эмилия осталась одна в пустой квартире с пылесосом в руках. Она все еще была в пижаме. Поставила пылесос, допила остывший кофе. Надела чистую, пахнущую свежестью куртку и вышла покурить на балкон.

Эмилия смотрела на Милан. Он не вызывал у нее никаких эмоций. Небоскребы, огромные рекламные баннеры над крышами. Одинокий тополь на лужайке посреди круговой развязки. Машины, машины, машины. «И что мне теперь делать?» – спрашивала она себя.

Она вдруг увидела перед собой строительные леса, Базилио повернулся влево и смотрит на дверь, проверяя, не пришла ли она наконец. Но она не пришла. Не смогла. Той жизни, тому смелому, безрассудному проекту пришел конец. А других у нее не было.

В эти выходные они с Мартой вышли только для того, чтобы купить поесть. Все остальное время сидели дома, как в старой доброй тюремной камере. Сидели на диване перед телевизором и ели вредную еду. Пили и болтали. Пили столько алкоголя, сколько тогда не могли. И рассказывали друг другу все, что можно было рассказать о том времени, когда они уже были не вместе, ведь поначалу им даже не разрешалось звонить друг другу, можно было только письма писать. Так в XX веке солдаты двух мировых войн писали письма из окопов.

– Но как же это было романтично!

– Ты так коряво писала, твой почерк было невозможно разобрать.

– Да, но мы рассказывали в письмах буквально обо всем!

– Ты их сохранила?

– Конечно, я храню даже записки Соседа из дома напротив!

Когда Эмилия оставалась в тюрьме для несовершеннолетних, а Марту уже перевели во взрослую, и потом, когда Эмилию перевели во взрослую, а Марта вышла на свободу, они писали друг другу по крайней мере раз в неделю, несколько страниц или две строчки, – главное было сохранить связь, почувствовать присутствие другого, пусть даже через корявые, написанные с ошибками слова.

Созванивались они уже потом, когда Эмилия жила в общине. Прерывистое дыхание, затянувшиеся паузы, голос одной, разрывающий сердце другой. У Марты уже был мобильник, хотя и на десятилетие позже, чем у нормальных людей. Эмилия звонила по карте из телефонной кабины. Восемь лет разлуки! Эти три дня они были неразделимы. В трениках и майке, как в старые добрые времена. Мир, вновь ставший возможным, их не интересовал.

Эмилия курила, поставив локти на перила балкона. Она невольно представляла, чем занят я: делаю уборку; иду по тропе в Альму; покупаю хлеб у синьоры Розы; гуляю с учениками на школьном дворе. Она отгоняла от себя эти образы, закрывала глаза, чтобы они исчезли.

В гостиной в очередной раз зазвонил телефон. Эмилия бросила окурок вниз, на дорогу, вернулась в комнату и решила ответить.

– Привет, па.

– Эмилия, я три дня не могу тебе дозвониться. Так нельзя. – Риккардо сердился.

– Я в Милане у Марты, не волнуйся.

– В Милане? – В голосе отца послышалась тревога.

– У нее вчера был день рождения, – соврала Эмилия.

– А как же работа?

– Мы почти закончили. Базилио дал мне неделю отпуска.

– А-а-а…

Кажется, она его не убедила.

– Как Марта?

– Отлично.

– А ты?

– Лучше всех.

– У тебя странный голос.

– Па, правда, у меня все отлично. В Милане классно.

– И когда ты вернешься?

Эмилия не смогла ответить.

– Эми, ты здесь? Я хотел тебе сказать, что Альдо нашел электрика. Он может установить антенну на следующей неделе, когда тебе удобно.

Эмилия уткнулась глазами в одну точку на небе. Серое, тяжелое, оно давило на крыши тучами, пропитанными смогом. То тут, то там торчали трубы, антенны, дымоходы. Горизонта не было.

Что значит умереть? – спросила она себя. Сердце останавливается. Нейроны больше не посылают сигналы, мозг отключается. Но что чувствуешь ты? Боль? О чем ты думаешь, когда умираешь? Что вспоминаешь, что видишь? Сожалеешь ли о чем-то? За что-то цепляешься? Ведь ты не можешь быть только телом.

– Мне не нужен телевизор.

– Ты шутишь?

– Нет, – сухо повторила Эмилия, – он мне больше не нужен.