До 1999 года в женской колонии для несовершеннолетних в Болонье не было ни одного выпускника. По одной простой причине: здесь не было школы.

Были курсы итальянского языка для иностранцев, основы рабочих специальностей для тех, кто успел окончить девять классов. И никого не волновало, что все заключенные школьного возраста должны получить аттестат о среднем образовании, поэтому не стоило рассчитывать на лестницу, чтобы подняться из преисподней. Умеешь говорить и писать по-итальянски, хоть и с ошибками, – достаточно. Работа в фастфуде или клининговом кооперативе – предел мечтаний. Главное, чтобы не вернулись к воровству, проституции, торговле наркотой, дракам, в тяжелых случаях – убийствам.

Но весной 1999 года одно за другим произошли два события, изменившие все. На должность директора была назначена умная, эксцентричная Фрау Директорин, фанатка итальянской поэзии. А из тюрьмы острова Низида переведена в Болонью заключенная Марта Варгас – девушка проблемная, неуправляемая, постоянно получающая дисциплинарные взыскания.

Легенда гласит, что Фрау и Варгас сцепились в кабинете директора и разговор был примерно таким:

Фрау. Не создавай мне проблем, Варгас, не серди меня.

Варгас. Спокуха, Фрау.

Фрау. Повторяю, никаких поджогов матрасов здесь!

Варгас. Ок, Фрау, без паники!

На следующий день охрана мчалась в камеру Марты с огнетушителем. Из одиночки, куда ее отправили на пару дней, Варгас снова привели в кабинет Фрау.

– Варгас, я знаю, ты злишься. Но я злюсь еще больше.

– Простите, Фрау, ничего личного.

– Что будем делать? У нас впереди еще долгие годы.

– Это вас хочу спросить, Фрау. Я, что ли, хотела в Болонью? Как моя мать приедет теперь на свиданки? Кто оплатит ей дорогу?

– А кто зажигал в Низиде? Сама напросилась.

Варгас пожала плечами, сосредоточенно рассматривая ногти с облупленным черным лаком. Она была настолько бедна, что приехала в одном спортивном костюме, даже без куртки. А лак ей дала одна девочка в Низиде – не подарила, просто разрешила попользоваться.

Фрау откинулась на спинку кресла, барабаня пальцами по внушительному столу. За ее спиной строго смотрел со стены президент республики.

– Ты не хотела бы поучиться?

Варгас подняла голову и нахально посмотрела на директрису.

– Поучиться чему?

– Мандзони. Платон. Петрарка.

– Никогда про таких не слышала.

– Тебе семнадцать, девять классов ты отучилась. Аттестат о среднем образовании тебе бы не помешал.

– Аттестат? – Варгас разразилась таким смехом, что его услышали даже на первом этаже. – Видала я этих старшеклассниц. Фирменные рюкзачки, конверсы, реснички, помада, все дела. А мне приходилось жопу рвать, буквально.

– Варгас, эту лексику придется забыть.

– Но прошлого-то не изменить, Фрау.

– Варгас, я тут устрою школу, в сентябре ты начинаешь учиться и получаешь аттестат. Не хочешь учиться – посажу тебя на месяц в одиночку. Увольнительные будешь видеть, как Галилей: в телескоп. – И Фрау Директорин улыбнулась дьявольской улыбкой. – Я, может, и университет тут устрою, как знать. Не будем пока загадывать. Сколько тебе еще сидеть? Девять лет? Десять? Не разбрасывайся, потрать их на дело. Будет шанс получить высшее образование, воспользуйся им.

Так, с угроз, началась революция.

Фрау Директорин была неизлечимым романтиком: она верила в восстановительное правосудие, в искупление через культуру. Насчет Марты Варгас она не ошиблась: идеальный кандидат для реализации ее проекта. Не утопического, – уточняла она. Гарантированное Конституцией право на образование. Варгас была сообразительной, у нее не диагностировали дефицита внимания, гиперактивности или чего-то еще. В ней был голод, в ней была здоровая злость. В отчете из Низиды говорилось, что Марта «часто посещала библиотеку», совмещая это с поджогом матрасов и попытками побега.

Легенда гласит, что в то апрельское утро Варгас встала и с вызовом сказала:

– Если у вас получится притащить лицей в тюрягу…

И что уже на следующий день Фрау Директорин тараном пошла на районную инспекцию учебных заведений. Достала все министерство образования, обрывая им телефоны, – упрямая, яростная, проклинающая, неудержимая.

В итоге, конечно, не лицей (не будем преувеличивать), а колледж туризма и гостиничного сервиса открыл филиал при женской колонии для несовершеннолетних, навсегда изменив судьбы если не всех, то некоторых.

А как их еще спасти?

Без истории, без Пасколи, Мандзони, Данте?

«Нельзя жить низменно, по-скотски»!

Вперед, учиться!

Эмилия и Марта вышли из Центрального вокзала в миланскую ночь. На пьяцца Дука д'Аоста они на мгновение остановились, ослепленные огнями. Обе подумали об одном и том же: никогда еще им не доводилось быть вместе, на воле, после девяти вечера.

– Ты выглядишь как бродяга. Ужин в ресторане сегодня отменяется.

– Я все равно не голодная.

– Послушай. – Марта пронзила ее острым взглядом. – Можешь пожить у меня. Тебе нужно войти в колею.

– Ты говоришь прямо как Фрау, – рассмеялась Эмилия.

– Конечно, мы созваниваемся каждые две недели. – Марта бодро зашагала к стоянке такси. – Она всегда спрашивает о тебе.

Эмилия удивилась. Она думала, что Марта, если отбросить воспоминания, порвала все связи с прошлым, с тюрьмой для малолеток. Прошло много времени. Обеим, словно по пророчеству злой феи, пришлось уехать оттуда, едва им исполнилось двадцать пять. Обе закончили отбывать срок уже во взрослой тюрьме, потом община, где они постепенно возвращались к подобию нормальной жизни. Но «малолетка» оставалась местом их юности.

– Что значит «мы созваниваемся»? Ты звонишь ей или она тебе? И почему ты мне раньше не сказала?

Марта взяла у Эмилии сумку – у нее получалось грациозно нести даже старую и грязную сумку.

– Хотела увидеть твое лицо, – ответила она не останавливаясь. – Кстати, ты побледнела.

– О, мы на свободе. Но как будто и не на свободе.

Марта остановилась и улыбнулась:

– А что тебя удивляет?

Они уже подходили к веренице белых такси, когда путь им перерезали какие-то парни. Их было трое, самому старшему на вид не больше двадцати трех: крутая бейсболка, часы на массивном браслете. Он смерил взглядом Марту и присвистнул.

– Привет, красавица.

Ни Марта, ни Эмилия инстинктивно не вздрогнули. Не отпрянули. Не ускорили шаг. Они внимательно смотрели на парней.

Двое других, те, что помладше, со смехом пихали друг друга локтями.

– Привет, – серьезно ответила Марта.

Фантазия, не что иное. То, о чем шутили в тени Большого двора.

– Куда вы так спешите?

Все трое – дикие и прекрасные. Но особенно он: куртка-бомбер, рваные джинсы, броская борсетка от Гуччи. Красивые глаза с длинными ресницами. Оливковая кожа, большие руки. Коварное, непредсказуемое, капризное божество. У него на лице было написано: судимый.

– Может, выпьем? – настаивал он, по-прежнему обращаясь только к Марте.

Эмилия была не в том виде, чтобы кого-то привлекать.

Парень протянул руку к щеке Марты, но она бросила сумку на землю и точным движением перехватила запястье.

– А вот этого не надо, – сказала она.

– Ого! – Божество снова присвистнуло и остановило свободной рукой друзей, уже готовых вмешаться. – Как тебя зовут? Я уже влюблен.

Обе узнали акцент: как у Афифы.

– Я – Марта, она – Эмилия. Предупреждаю: мы оттрубили больше десяти лет. Каждая.

Эмилия посмотрела на подругу: зачем? Вывалить вот так, первому встречному? Она бы не смогла, даже под пытками, даже тем, кого любила.

Марта и бровью не повела. Она держала руку парня, и его запястье, то, что без часов, было так близко к ее лицу, словно Марта хотела почувствовать вкус его кожи.

– А ты, тунисец, – спросила она, – как тебя зовут?

Тунисец улыбнулся. Они с Мартой как будто держались за руки.

– Хабиб. А это Рами и Лука.

– Чем промышляете? – неожиданно спросила Марта.

– Что за вопрос? – Хабиб нахмурился, готовый обороняться. – Мы механики, мы тут родились, в Италии.

Марта отпустила его руку.

– Механики не ходят с сумкой Гуччи и подделкой под «Ролекс».

– Она коп, – прокомментировал один из сопляков.

Марта вздохнула.

– Низида, «малолетка» в Болонье, потом Доцца. А ты, Хабиб, в каком роскошном отеле ты проживал?

Как будто Марта только этим и занималась: соблазняла малолеток у вокзала.

– Одна ходка в Беккариа, – признался Хабиб.

– О, я это сразу поняла. – Марта подмигнула окаменевшей подруге.

Из Сассайи, где из стремления все скрыть она нагромоздила горы лжи, Эмилия перенеслась в эту миланскую ночь, где Марта болтала о прошлом с совершенно незнакомыми людьми, не испытывая ни стыда, ни смущения.

– Твои друзья тоже сходили? – продолжала Марта.

Это был риторический вопрос: дружба заключенных всегда рождается в тюрьме. Хабиб кивнул и свернул на свою тему:

– Может, все-таки выпьем?

– Не сегодня. У моей подруги был тяжелый день. А в заведения, которые мне нравятся, вас все равно не пустят.

Парни обиженно зароптали, все трое.

– Учиться вам надо. – Марта произнесла это каким-то новым, материнским тоном, которого Эмилия никогда не слышала. – Получить диплом экономиста, юриста, потом жениться на таких, как я.

– Ты не была за решеткой.

– Была, но использовала время с пользой.

– Да пошла ты, пантера.

– А ты мне нравишься. Номерок оставь, может, я тебе позвоню.

Изумленный тунисец даже отпрянул.

Марта достала из сумки авторучку.

– Здесь пиши, – сказала она и повернула ладонь тыльной стороной.

– Зачем ты им все выложила? – спросила Эмилия уже в такси.

– Ты что сказала мне по телефону? Что скучаешь по тюрьме. Ну, я тоже. – Марта посмотрела в окно. – Помнишь, как мы мечтали, чтобы объединили женскую и мужскую тюрьму? Чтобы в наш монастырь прислали таких вот красавчиков?

– Не смешно. У меня разбито сердце.

– А если я оставлю тунисца тебе?

– Еще чего! У него черные кудри, он будет мне напоминать того, в горах.

– Черт, скажи, кудряшки отпадные? Красив как Аполлон! Молодой, чистенький. Не нужно ничего объяснять, не нужно ничего скрывать, просто трахаешься, все прозрачно. И запах камеры на его коже…

Эмилия помолчала. Такси летело мимо роскошных зданий, китайских магазинов, забегаловок фастфуда с вывесками Open, горящими даже в столь поздний час.

– Ты не можешь, – вдруг сказала Эмилия Марте.

– Что?

– В тридцать лет осуществлять мечту семнадцатилетней девчонки.

– Почему же? Я веду их в отель, дорогая. Не к себе домой, разумеется.

– И платишь?

– Всегда. Я их даже обыскиваю, им нравится.

Таксист слушал, не отрываясь от дороги, и поглядывал на Марту в зеркало заднего вида.

– Он же лет на десять нас младше.

– Именно! Старше мне не надо, будет напоминать об отце.

– Почему он хотел узнать про меня? – Эмилия не удержалась, этот вопрос мучил ее.

– Они всегда ищут, Эмили. Молчание, недосказанность, непоследовательность чуют. Они не могут соблюдать личных границ. Переступают, потому что чувствуют себя вправе. Сами же обжигаются. Узнают из газет, потом тебе эти газеты подсовывают. Впадают в панику. – Марта ущипнула Эмилию за бедро и улыбнулась: – Вот поэтому я и снимаю мальчиков на вокзале.

Ночь растворилась – было светло и оживленно, почти как днем. Эмилия уже скучала по лесу.

– Коллеги, с которыми я встречалась, высокого мнения о себе, накачаны в спортзале, насилие видели только в сериалах «Нетфликс», им все далось легко: школа, карьера, семья. Они никогда не ходят на кладбище. Не задумываются о том, что в этом мире нужно из кожи вон лезть, чтобы удержаться на плаву. Тунисец спал на вокзале, это видно. – Марта поцеловала номер телефона на тыльной стороне ладони. – Он барахтается, чтобы не утонуть, он может убить или быть убитым. Он голодный, поэтому он меня трахнет.

Марта подалась вперед, чтобы указать таксисту дорогу.

– Лучше проехать здесь, спасибо.

Потом откинулась на спинку кресла, порылась в дорогой кожаной сумке.

– С моими коллегами я никогда не кончаю.

Таксист за всю дорогу не проронил ни слова. Марта протянула ему кредитку, он молча вставил ее в терминал. Когда они выходили из машины и когда шли к подъезду, таксист продолжал бесстыже пялиться на Марту. Она обернулась и, глядя ему прямо в лицо, одарила его дьявольской улыбкой. Красота – ее проклятие. Она знала, привыкла к этому и смотрела на таксиста с ненавистью, которая, как и красота, всегда была при ней. Так как таксист ничего не понял, Марта поднесла руку к шее и быстрым жестом изобразила «горло перережу». Таксист сразу уехал.

Когда Эмилия попала в «интернат», школа уже вовсю работала. Конечно, уроков было меньше, чем в обычных школах. В классах дежурила охрана, на окнах решетки, ученицы запросто могли закурить на уроке. Учителя – просто святые, с ангельским терпением – по десять раз могли объяснять одно и то же: Пунические войны, теоремы, времена глаголов. И все-таки это была настоящая школа.

В октябре 2001 года Эмилия пришла в класс, где уже сидели Марта Варгас, Мириам и какая-то румынка. Пандольфи (итальянский язык и история) громко объявила: «Ваша новая одноклассница училась в лицее!»

Румынка с отвращением поморщилась. Мириам – она всегда была стервой – изобразила, что ее тошнит. Понятно, что никому не понравилось благородное происхождение Эмилии. Все знали, какая у нее статья. Там, внутри, была своя беспроводная связь. Что, как и почему, было всем известно, всех забавляла игра в угадайку – какой вынесут приговор. В случае с Эмилией новость из телевизора мигом разлетелась по камерам: «О, эта завтра будет с вами в одной волейбольной команде!» Преступление девчонки из благополучной семьи и в добротной одежде было слишком серьезным. Оно внушало страх и уважение. Варгас в тот день дала Мириам подзатыльник, чтобы напомнить ей тюремные правила. Остальные сами все поняли.

Эмилия молча теребила уголок тетради в линейку. Пандольфи треснула по столу учебником по итальянской литературе, чтобы переключить внимание учениц с тюремных правил на школьные. «Джузеппе Унгаретти, – громко объявила она. – „Утро“». Во рту у Варгас и румынки были сигареты. Если бы эти двое так развалились за партой в лицее Эмилии, они бы сразу оттуда вылетели. Мириам рисовала в тетради большого единорога. Эмилия нашла в себе смелость поднять голову и посмотреть на все другими глазами.

Неожиданно из класса, где она была отстающей, Эмилия оказалась в классе, где могла бы стать отличницей. Варгас как будто прочитала ее мысли и улыбнулась, выпустив дым в лицо Пандольфи, а та, неустрашимая, вдохновенно читала вслух:

– «Озаряюсь безмерным».

Не реагируя на реплики «Черт, два слова?», «И это всё?», она прочитала еще раз:

– Послушайте: «Озаряюсь, – пауза, – безмерным».

И бросалась на амбразуру со словами:

– «Чувствуешь себя как на осенних деревьях листья», – снова и снова: «От этой поэзии мне остается ничто неисчерпаемой тайны»[8].

Мириам почесывалась. Остальные позволили этому странному итальянскому языку двадцатого века проникнуть в их разум и сердце. В Болонье, по ту сторону колючей проволоки, бурлил прекрасный солнечный день. Прошло почти четыре месяца с момента ареста, и Эмилия впервые подумала, что, возможно, возможно, это не ад.

Пятнадцать лет спустя они с Мартой входили в деревянную кабину кованого лифта с вычурными узорами. В зеркале отражались противоположные образы – красавица и замарашка, элегантная дама и оборванка. Но только с виду. В действительности у них было одно сердце на двоих.

На третьем этаже лифт остановился, Марта пошла вперед по коридору. Дом начала XX века, стиль модерн – Эмилия безошибочно узнала и мысленно восхитилась. На табличке над звонком написано: ВАРГАС. Действительно, что ей, скрываться теперь? – подумала Эмилия.

История Марты в свое время наделала шуму: первые полосы газет, вечерние репортажи на всех телеканалах, жаркие споры на ток-шоу, баталии «экспертов», которые ни черта не знали о жизни на обочине, но всегда находили что сказать. Скандал, возмущение – все, конечно, было, но не как в истории Инноченти. Потому что у Марты Варгас были смягчающие обстоятельства, у Эмилии Инноченти – нет. У Варгас был веский мотив, у Инноченти – нет.

Варгас распахнула дверь, щелкнула выключателем, и перед Эмилией предстала гостиная, заставленная книгами от пола до потолка, телевизор с плоским экраном, как в кинотеатре, а посредине – белый кожаный диван, на котором могло бы уместиться человек пять.

– Ни хрена себе! – присвистнула Эмилия.

– Давай, иди в душ.

Марта помогла ей снять куртку, шарф и толстовку и сразу засунула их в стиральную машину.

– Ванная там, чистые полотенца в шкафу рядом с раковиной.

В ванной комнате, отделанной белым кафелем, было приятно тепло, не сравнить с ледником у Иоле. Эмилия разделась и села на унитаз. Отодвинула занавеску, посмотрела в окно, но не увидела ни гор, ни луны, ни звезд.

Марта вошла как раз в тот момент, когда голая Эмилия встала с унитаза. Они смущенно переглянулись: стали слишком взрослыми, чтобы писать вместе. В Болонье такой неловкости они не испытывали.

Марта заметила порезы, старые и свежие, на коже Эмилии. Она ничего не сказала, но достала из шкафчика дезинфицирующее средство и поставила на виду. И Эмилия вдруг поняла, что время существует, оно делает свое дело и все портит.

Эмилия забралась в душ. Марта в одних трусах опустилась на пол рядом. Они молчали, разделенные стеклом и прошедшими годами. Намыливаясь мочалкой, Эмилия вдруг сказала:

– Ты, наверное, много зарабатываешь, раз у тебя такой дом.

– Мы же так себе ее представляли? Свободу.

Эмилия поняла, что Марта вздохнула. Чтобы слушать молчание подруги, она не стала снова включать воду в душе.

– Иногда я думаю, что хотела бы иметь дочь, хотела бы платить за ее уроки фортепьяно, – сказала Марта своим новым голосом, тем самым, которым говорила с тунисцем на вокзале. – Водить на синхронное плавание, гимнастику, в театральный кружок. Только не на волейбол – нет, ни за что. Если бы у меня была дочь, деньги имели бы смысл. Она выступала бы на концерте, а я любовалась бы ею. Мальчик, кстати, тоже неплохо. Я сидела бы в зале и с гордостью смотрела бы на ребенка, которым я не была. В десять лет я знала все об онанизме, минете, анальном сексе. А она занималась бы пением, играла бы на пианино. Блистала. И я через нее.

Эмилия снова включила воду. Почти кипяток. Подставила голову под горячие струи и закрыла глаза. Она не заплакала, когда я швырнул ей в лицо тот листок. А сейчас, под прикрытием воды, могла себе позволить.

– Гнилая тема, – сказала она, выходя из душа.

Марта протянула ей большое полотенце.

– Не думаю, что у меня будут дети, не волнуйся. Не собираюсь никому навязывать отца.

Эмилия хотела сказать, что отцы бывают разные, что есть и замечательные. Но с ее стороны это прозвучало бы нескромно.

А еще она хотела бы сказать, что занималась балетом, музыкой, плаванием, но из этого не вышло ничего, ровным счетом ничего, чем могли бы гордиться ее родители.

Прошлое не имело значения. Они снова были вместе. Сидели на коврике на полу в ванной и смотрели друг на друга. С мокрых волос Эмилии капала вода.

– Когда я поняла, что влюбилась в Бруно, я спросила себя: что, если я забеременею? Что, если мы будем вместе и он захочет ребенка? Что я ему скажу? Что ребенок не заслуживает моего наказания? – Меж ресниц Эмилии блеснула слеза, повисшая, как роса на траве. – Отцу пришлось за меня платить, а он вообще ни при чем.

Марта взяла руки Эмилии в свои, крепко сжала их и покачала головой.

– Моя история на мне и закончится, – твердо сказала Эмилия.