Эмилия послушалась меня.

Она вбежала в дом, зажгла весь свет. Не раздеваясь, стянула со шкафа сумку и затолкала в нее самое необходимое: белье, носки, свитера, листы А4, карандаши. У нее было всего пять минут. Она сменила в фонарике батарейки, схватила сумку, рюкзак, выключила весь свет. Заперла дверь, засунула ключ под коврик.

Прощай, Сассайя.

Эмилия бросилась бегом вниз, в темноту. Сломя голову, как в тот раз, когда опоздала на автобус. Упала, коленом ударилась о валун, виском – обо что-то острое. Тело пронзила боль, и, кажется, выступила кровь. Но времени не было. Она поднялась и опять побежала. Фонарик дрожал в руке, вонзаясь лучом во тьму. Снова споткнулась. Знаешь, что такое отчаяние? О да, это там, где мне место. Она снова поднялась, джинсы были перепачканы землей, в волосах запутались ветки. Скажи спасибо, что у тебя были эти два месяца, – ты их не заслужила.

Эмилия сбежала с каменных ступеней между баром и магазином. 17:47, автобус только что подошел. Запыхавшись от бега, она влетела в открытые двери. Нужно было купить билет. Эмилия вывалила из кошелька всю мелочь. «Двух евро достаточно», – сказал водитель. А она не могла сосчитать монеты.

Автобус был пуст. Эмилия плюхнулась на сиденье в последнем ряду. Не хотела ничего видеть; четыре фонаря Альмы, освещенные витрины «Самурая» и магазина синьоры Розы, колокольня и школа, сгиньте. Она закрыла глаза и подумала: «Все равно все узнают».

Не успел автобус завернуть за поворот, как Эмилия почувствовала вибрацию телефона и подскочила на кресле. Она надеялась, что это я, что я хочу ее выслушать. Дрожащими от волнения руками она принялась рыться в рюкзаке и, не найдя телефона, высыпала все его содержимое на соседнее кресло: кошелек, очечник, прокладки, перочинный ножик… Наконец она увидела, что это звонил отец.

Эмилия откинулась на спинку кресла. Телефон продолжал вибрировать. Когда он затих, Эмилия схватила перочинный нож. Вот почему она всегда носила его с собой. Задрав рукава куртки и свитера, она полоснула ножом по запястью. Боль успокаивала, как таблетка снотворного под языком. Собрала разбросанные вещи. Натянула капюшон куртки на голову.

Остановки через три-четыре в автобус стали заходить люди. Они смотрели на Эмилию и тут же отворачивались. Садились подальше от нее: никто не хочет видеть рядом зло – боятся, что оно заразно. Джинсы Эмилии на коленях испачканы кровью, один рукав куртки тоже. Они могут вызвать карабинеров, подумала Эмилия. Хотя что она теряла?

5264 дня: вытерпеть все ради будущего, которого не существовало. Вернее, существовало, но не хотело ее. Он только что ее выгнал.

Убирайся из Сассайи!

Сможет ли она забыть мое лицо, перекошенное от ненависти и отвращения, когда я кричал ей это?

А ведь она любила меня.

На железнодорожный вокзал автобус прибыл в 19:20. Эмилия пошла смотреть расписание – в грязной одежде, с большой сумкой, взгляд потерянный, но острый. Два ближайших поезда: Турин и Милан. Тот, что на Милан, отходил через четверть часа со второй платформы. Эмилия взяла в автомате билет. Потом пошла в бар и купила последний черствый бутерброд и банку пива. Еще пачку сигарет. На этом деньги закончились.

Дожевывая бутерброд, Эмилия потащилась на вторую платформу. Покурила в компании марокканцев и каких-то девушек в мини-юбках – последних, как кость каракатицы, ископаемых на Земле, на этой платформе; она снова была среди своих. Поезд остановился прямо перед ней. Длинная, покрытая граффити змея, ползущая сквозь туман. Вереница ярких окон, сулящих не иллюзии, а побег. Усталая электричка с грязными туалетами и мутными стеклами. Эмилия прошла пару вагонов, плюхнулась на сиденье.

И тут позвонила Марта.

Возьмем все хорошее и от этого оттолкнемся… черта с два.

Эмилия услышала теплую волну ее голоса у своего уха и сказала:

– Если бы меня спросили сейчас, вот прямо сейчас, ты хочешь вернуться? В тюрьму для малолеток. С охраной, с безумной Фрау Директорин, с подъемом в семь, с завтраками, которые надо еще разнести, с огромными ключами, которые скрежещут так, что выворачивают душу. Столовая, туалет, куда мы уходили заниматься в три часа ночи, чтобы не разбудить остальных, помнишь? Решетки эти. Вентури, которая нас бесила, но в итоге нам помогла. И два раза в неделю Рита с ее начесом. Пандольфи, благодаря которой мы смогли окончить университет. Два часа прогулки, волейбол, драки, даже Мириам, которая покончила с собой. Я бы не задумываясь ответила: да, да, да!

– Черт возьми, что случилось?

Эмилия с силой ударилась головой об оконное стекло.

В этом вагоне второго класса никто и бровью не повел.

Марокканцы и проститутки все понимали.

– На хрена мне такая свобода?

– Да что случилось, черт возьми, Эмили?

– Свобода причинять себе боль? Причинять боль другим? Спасибо, мне она не нужна.

– Эмилия, ты скажешь, наконец, что произошло?

– А то. Сукин сын нарыл про меня в интернете.

Тишина в трубке.

– Не знаю, как он смог. Я даже фамилию свою ему не сказала. Мог бы так не торопиться.

– Ты где сейчас?

– В поезде, еду к тебе.

– Во сколько приезжаешь?

– Не знаю, я не смотрела.

– Скажи мне, откуда ты выехала и во сколько, я сама посмотрю.

Эмилия уставилась на свое отражение в окне. В это время нормальные семьи собираются дома и ужинают, пары занимаются любовью, друзья душевно болтают в баре. Но это прекрасные жизни других, они происходят на другой планете. На этой же, где проезжал поезд, все было черным и пустым. Снаружи ничего не видно. Только внутри. А внутри она, растрепанная и грязная. Порченая. Возьмем все хорошее… Даже Рита ее обманула.

– Приедешь в Милан в девять ноль три. Я тебя встречу. Давай, приведи себя в порядок. Если пойдем куда-нибудь ужинать, не хочу, чтобы все видели, что ты шпана тюремная.

И они нервно расхохотались.

Из-за занавески, скрытый темнотой спальни, я смотрел, как уходила Эмилия. Потом спустился на кухню, налил в кастрюлю воды и, ожидая, пока она закипит, накрыл на стол.

Я не гордился собой, не чувствовал себя правым, просто не мог поверить и превратился в безмолвную глыбу гнева, это факт. Пока я ждал Эмилию из церкви, у меня все валилось из рук – я плакал, комкал статью, выбегал на улицу, сто раз обходил Сассайю и не мог остановиться, подумать, вздохнуть. В голове снова и снова прокручивались те же воспоминания.

В 1991 году я вошел в зал суда, чтобы дать показания, и сразу стал искать их глазами, но они не удостоили меня взглядом. Они поправляли очки, закатывали манжеты, читали документы: они выглядели такими занятыми. Они не имели ни малейшего представления, что значит отнять жизнь, разрушить ее, опустошить до полного бесплодия. Однако они сделали это.

Тот малыш в кабине, он умер в объятиях бабушки. Это удалось установить по расположению фрагментов костей. Родители, пережившие своего ребенка, сидели неподалеку от нас с Валерией, сжимая в руках плюшевого зайца.

По нашим лицам, по небрежной одежде, по опухшим от слез глазам, по тому, как мы не хотели жить, было понятно: в этом зале все мертвы. Все, кроме них: виновных. Эти слушали наши рассказы с плохо скрываемым раздражением, отвлекаясь, поправляя и без того идеально уложенные волосы. Эти держались за жизнь, свою собственную. Хотели, чтобы наказание было минимальным. И плевать, что девять человек погибли, а другие были живы лишь внешне. Кто-то сэкономил. Обслуживание фуникулера требовало немалых расходов. Мои родители погибли в сорок лет потому, что кто-то хотел сэкономить. Валерия чуть не пополнила ряды наркоманов, а я добровольно запер себя среди скал – и все из-за экономии. Но никто из нас, включая белокурого малыша по имени Томас, не сделал ничего плохого.

Я смотрел, как Эмилия прячет ключи под коврик, как убегает с огромной сумкой и фонариком в дрожащей руке. И чувствовал ненависть.

Расправив скатерть, я поставил один стакан, положил одну тарелку, одну салфетку, одну вилку и чувствовал, как ненависть нарастает во мне вместе с обидой.

Родственники жертв почти никогда не фигурируют в криминальной хронике. Их боль никто не хочет замечать. Мы не так интересны, как преступники, и слишком живы, чтобы нас канонизировать. Мы обречены прозябать на краю пропасти, в том самом мире, где убийцы продолжают ходить, дышать, смотреть телевизор, быть может, даже смеяться, шутить и заниматься любовью.

Мы не отказались от денег: дядя настоял. Девушка и мальчик, у которых вся жизнь впереди. «Они пригодятся вам – платить за университет, оплачивать счета, покупать продукты. Ваши родители так хотели, точка». И мы взяли. Мы никогда не обсуждали это, но негласно решили использовать их только на самое необходимое. Никаких удовольствий. Никаких поездок, никаких ярких толстовок, никаких дисков, никаких цветов! Только автошкола, аренда жилья в Милане для Валерии и на первое время для меня в Турине, когда я учился в университете, бензин, провизия на зиму.

Через пять лет убийцы вышли на свободу, а мы так и остались в заточении. Неспособные вести нормальную жизнь, строить нормальные отношения. Валерия, у которой не было ни работы, ни мужчины, которая редко была трезвой. И я, вернувшийся в Сассайю, чтобы спрятаться, чтобы отбывать свое наказание.

Если Бог привел сюда Эмилию, то либо Его не существовало, либо это был очень жестокий Бог.

Внушительные стальные перекрытия, объявления о прибытии и отправлении поездов и все эти поезда на длиннющих рельсах… Эмилия чувствовала себя песчинкой в огромном мире.

Она шла вместе со всеми – людской поток тек в одном направлении. Электричка отправилась почти пустой, но по пути, остановка за остановкой, наполнилась запоздалыми пассажирами, которые, прибыв в пункт назначения, казалось, вновь обрели хорошее расположение духа.

Только не Эмилия. От нее пахло по́том, волосы были сальными, а руки – грязными. По сравнению с Сассайей в Милане холод ощущался меньше. Эмилия расстегнула куртку, развязала шарф. На ней была старая, испачканная кровью толстовка и в таком же состоянии рабочие джинсы. Когда-то они с Мартой поклялись встретиться в лучшем ресторане города, а вместо этого встретились на платформе.

Их разделяло не больше метра: они обе остановились.

Когда они виделись в последний раз, был двадцать пятый день рождения Марты. Девять часов утра. Они позавтракали, вернулись в камеру, Эмилия помогла Марте собрать вещи для переезда во взрослую тюрьму.

Они даже попрощаться толком не успели. Быстро поцеловались, а потом Марта ушла. Она шла по коридору второго этажа, а кругом раздавались возмущенные крики и угрозы поджечь матрасы. У охраны глаза были на мокром месте, потому что «привыкаешь к девчонкам, привязываешься, а как же иначе». Фрау Директорин заперлась в кабинете и целый день не выходила: конечно, она плакала. Эмилия просунула лицо между прутьями решетки, чтобы видеть, как Марту увозит автозак, и с тяжелым сердцем прошептала: «Счастливо!»

С тех пор прошло восемь лет.

И вот они здесь, лицом к лицу. Живые и настоящие, как пишет Леопарди в моем любимом стихотворении. Толпа рассосалась, на третьей платформе остались только они – неторопливо разглядеть друг друга, соединить время.

Сырой свет уличных фонарей, шелестящие цыганские юбки, усеянные мусором рельсы, огни единственной открытой пиццерии вдалеке.

На каблуках Марта казалась еще выше. Тонкие шпильки, наполовину прикрытые мягкими темно-коричневыми брюками, бежевое пальто, широкополая шляпа того же цвета – ни в жизнь не догадаешься, кто она и откуда.

Эмилия не двигалась: боялась испачкать Марту.

Прекрасная молодая женщина. В дорогой одежде, с аккуратным макияжем на лице, не выказывавшем никаких эмоций. В отличие от черных глаз с восточным разрезом.

– Чудо-Эми!

Эмилия улыбнулась.

– До чего же довела тебя любовь!

– А ты как всегда – королева.

Марта одним шагом преодолела разделяющий их метр. Обняла Эмилию, прижала ее к себе так крепко, как только могла. Как будто Эмилия – ее вновь обретенная половина. Как будто приставили друг к другу две парты, унесенные в туалет в ночь перед экзаменами, пока остальные спят. Соединили порезанные ладони, чтобы смешать кровь.

Эмилия зарылась лицом в волосы Сейлор Марс и втянула ноздрями запах кокосового шампуня, тот самый, которым пахло в их камере после душа.