Интересно, а души тоже стареют? Остается ли у них тот же голос, те же словечки? Помнят ли они обиду? Или всё отпускают…

Эмилия разглаживала рисовую бумагу на морде Сатаны и чувствовала на себе его взгляд – сумрачный, отсутствующий. Кутаясь в куртку, выдыхая облачка пара, она вспоминала далекий июльский день, когда чуть не подралась с Мартой. Из-за бессмертия души.

Освещенная лампой, Эмилия пальцами в шерстяных перчатках-митенках делала примочки из дистиллированной воды, пытаясь восстановить синий цвет рогов, желто-зеленый – ног грешника, торчащих из страшной пасти, черный – когтей, разрывающих очередную добычу – голую, отчаявшуюся. Хотя, по идее, в Ад попадают мертвые и бестелесные.

Базилио наблюдал за ней из обновленного Рая, почти завершенного, где в окружении святых восседал Христос, готовый вынести приговор.

– В таком темпе мы через неделю закончим.

Эмилия подняла голову и посмотрела на него.

– А знаешь, даже жалко…

– Мне тоже, – кивнул Базилио. – Но в церквушке в Донато есть много чего интересного, «Пляска смерти», например, и великолепная Пьета́. Хотя, конечно, с этим не сравнить, – и он махнул рукой, указывая на западную стену.

Единственную освещенную стену в этот серый январский полдень. Праздники кончились, церковь погрузилась в пыльный полумрак, в глубине которого тускло мерцали огоньки свечей. Эмилия по возможности оттягивала, избегала этой работы, и даже сегодня под толстым свитером сердце ее учащенно билось. Глупо, если подумать: в камере они просмотрели все эпизоды «Одного дня в суде» и даже «Молчание ягнят», вдоволь поиздевавшись над Ганнибалом Лектером. Но эта фреска была не об актерах, не о ком-то другом: она была о ней.

Когда начался ее Страшный суд, ей едва исполнилось семнадцать. В соответствии с процессуальными действиями ей предоставили схему с указанием функций, ролей и сроков судебного процесса, так как она ничего не понимала. Понятия не имела, кто такие следователь, инспектор по делам несовершеннолетних, прокурор. Судьи были такими взрослыми, такими всемогущими, как Христос и святые. Они имели право решать, в буквальном смысле, кто она такая. Сколько лет ее жизни нужно забрать.

Прошло почти пятнадцать, и вот она работает над этими гнилыми от греха телами – прилежно, старательно.

Будут ли они когда-нибудь прощены?

Вернет ли она себе душу?

Из-за жары прогулки летом были с пяти до семи часов. Шел 2005-й или 2006 год. Рации в унисон объявляли: «Спускаются девочки!»

Они стелили полотенца на голом бетоне обнесенного стеной двора. Все четверо были в бикини, шлепанцах и солнцезащитных очках. Чтобы освежиться, брали старые флаконы из-под моющих средств с насадкой-распылителем и брызгали на себя водой. «Жаль, ни один красавчик не может полюбоваться нашими задницами». Конечно, сколько приседаний, наклонов и выпадов они делали каждый день, чтобы ягодицы не теряли упругости. Зачем?

– Инноченти, посмотрим, что ты знаешь. – Марта сердито открыла одну из тетрадок Эмилии.

Афифа и Мириам удобно устроились на животе, подставив солнцу спину, и закрыли глаза.

– Про что экзамен? – спросила одна из них.

– Восприятие смерти и власть времени, – ответила Эмилия с набитым ртом.

– У-у-у-у! – восхищенно протянули все.

Даже Марта, которая считала, что смерть – это они уже обсуждали – всего-навсего распад клеток в результате химических реакций, известных как гниение.

Но «власть времени» – это такое классное выражение, что хотелось верить, что есть нечто большее, чем зловонные внутренности и истлевшие кости.

– «Согласно Платону, душа…» – прочитала Марта. – Валяй дальше!

Младшие играли в волейбол. Охрана присматривала за ними, потея и болтая меж собой. Из окон первого этажа доносился рэп на английском. Афифа только что окончила школу. Мириам вернулась после скитаний по тюрьмам. Эмилия и Марта даже поступили в университет. В бикини и с книжками на раскаленном бетоне, они, бесспорно, являли собой пример для подражания. Первые за всю историю этого места.

– В общем… – начала Эмилия.

– Никогда не начинай с этого дурацкого «в общем».

– Ты достала, Варгас! В общем, в «Федоне», одном из диалогов Платона о душе, Сократ желает смерти, потому что она освобождает душу от тела, в котором она заключена, как в клетке, и ограничена пороками. После смерти душа возвращается в свое идеальное состояние истинности бытия.

Кто бы еще несколько лет назад мог помыслить, что за колючей проволокой будет обсуждаться метафизика. Однажды до Эмилии из кабинета рядом с кабинетом Фрау Директорин долетела фраза: «Угораздило же их попасть сюда… При одной мысли об этих бедолагах наворачиваются слезы». Понятно, для них существует только два варианта: «Выбросить ключ» и «Бедолаги». Астрофизики, химики, философы – нет, это не про них.

А Эмилия выбрала для своей учебной программы экзамены по античной философии, биоэтике и прочим предметам, которые Вильма, ее воспитатель, считала «на грани»: «Неужели тебе все это интересно: смерть, душа, загробный мир?» И сейчас Эмилия чеканила определение души, которая, как считал Платон, есть идея, часть человека, противоположная материальному. Поэтому она бессмертна.

– И что же, она остается хорошей? – Мириам была поражена такой возможностью. – Что бы ни делало тело?

– Ну, он так не говорит… Платон сравнивает душу с колесницей.

– Колесница? Что это?

– Типа повозка, запряженная двумя крылатыми конями. Один из них белый – это воля. Другой – черный, это чувственное, иррациональное начало. Еще есть возничий…

Мириам снова вопросительно на нее посмотрела. Афифа уже спала.

– Это своего рода водитель, который олицетворяет собой разум и должен управлять светом и тьмой.

– Ерунда какая-то, – пробурчала Марта, сверяясь с конспектами в тетради. – Но зато у тебя есть все шансы получить пятерку.

– Но это же Платон!

– Мы все станем червями, Эми, а не идеями, сверкающими в истине бытия.

– Но хотелось бы думать, что душа существует, – проворчала Эмилия. – И что она есть у всех, у каждого из нас.

– У всех?! – Марта даже в лице изменилась. Когда она говорила таким тоном, да еще и с таким выражением лица, не стоило с ней связываться. – Ты серьезно, Инноченти? Ты бы хотела, чтобы некоторые стали сияющими душами? А может, они сейчас даже смотрят на нас? Слушают нас?

– Да, хотела бы. – Эмилия смотрела прямо перед собой.

Марта вскочила, подошла к Эмилии и, замахнувшись, влепила ей звонкую затрещину.

– Я не хочу встречаться с душой того человека! Понимаешь? Не было у него никакой души.

– Тогда зачем мы здесь, если потом все превратимся в червей? – защищалась Эмилия. Она схватила Марту за прекрасные иссиня-черные волосы и изо всех сил потянула на себя эту живую материю.

– Да ни хрена потом не будет, Эми!

– Значит, мы расплачиваемся ни за что?

– Ты правда хочешь верить в Бога?

Им было по двадцать, а они лупили друг друга, как малолетки, которых только вчера привезли в «интернат». Афифа и Мириам отошли в сторонку: никогда не стоит лезть в чужие разборки. Вмешалась охрана, скорая и слегка раздраженная: разнимать драку в такую жару – форменное безобразие.

Их отправили к Фрау Директорин. Сжатые кулаки, терпение на исходе.

– Если будете продолжать в том же духе, отправлю одну из вас в Рим, другую – в Понтремоли!

Им ужесточили наказание: поместили каждую в одиночную камеру. На пять дней – подумать о своем поведении.

Но до того как их растащили, до того как заточили в одиночках, Эмилия с мокрым от слез лицом успела шепнуть Марте: «Мне нужно, чтобы она существовала. Душа. Понимаешь? Однажды я должна увидеть ее снова».

Хотя она знала, что этого не случится. И сейчас, реставрируя грешные души, она знала, что ад не может быть пустым, а рай – полным. По той простой причине, что жертвы и палачи никогда, никогда, даже в конце времен не должны были встретиться вновь.

Сейчас мне придется сделать вот что: описать события того дня через чувства Эмилии. Даже если для этого придется взглянуть на себя со стороны и увидеть себя не в лучшем свете. Это будет не просто, но я обещал: только так я могу попытаться восстановить справедливость.

Было три часа дня. Эмилия спешила закончить работу: доклеить рисовую бумагу, убрать инструменты.

В разгар зимы, когда темнело в четыре, Базилио заканчивал раньше. Они выключили лампы, спустились с лесов, договорились встретиться, как обычно, на следующее утро ровно в девять. И, как обычно, нетерпеливая Эмилия попрощалась и вышла первой.

После Тартаны я с трудом сдерживался. Удалось выяснить и кое-что еще. Белый домик в Равенне. Мать преподавала итальянский, а дочь оказалась худшей ученицей. Различные проблемы, когнитивные и поведенческие, требовали затратных занятий с логопедом, психологом, музыкальным терапевтом. Но все, что я знал, все это было до июня 2001 года.

Я всегда ждал ее на ступеньках, чаще всего с книгой в руках. Фетровая шляпа надвинута на лоб, на плечах шерстяная мантилья, кожаный портфель набит сочинениями на проверку. Только вот сегодня меня там не было.

Эмилия поежилась. Если что-то не так, тело всегда понимает это первым, а голова – нет: не хочет. Может быть, сломался котел, или замерзла труба, или на дорогу упало бревно, подумала она. Раньше я никогда не опаздывал. Она закурила и затянулась так, что чуть не обожгла легкие.

Вышел Базилио.

– Бруно еще не пришел? Заболел?

– Нет, нет. Он сейчас придет.

– Не хочешь подняться со мной?

– Я подожду его.

– Как хочешь, до завтра.

– До завтра!

Эмилия смотрела Базилио вслед: тот медленно шел сквозь низкие облака, застилавшие Альму. Сгорбленный, на старых больных ногах, старался не споткнуться на неровных булыжниках мостовой. Она удивлялась, откуда он брал силы дважды в день преодолевать горную тропу. И зачем?

Было двадцать минут четвертого. Эмилия достала из кармана мобильный телефон, чтобы проверить, нет ли от меня сообщений; их не было. Но я вообще редко пользовался телефоном, если речь не шла о жизни и смерти. Отсутствие сообщений не означало, что ей стоит беспокоиться.

Эмилия присела на ступеньку, поеживаясь от холода. Завсегдатаи «Самурая» с любопытством разглядывали ее через освещенное изнутри оконное стекло, как будто первый раз видели. Эмилия опять закурила. Ей снова вспомнилась Марта, как она окончила университет, первая за всю историю «интерната». Марте устроили небольшую вечеринку – безалкогольную, естественно, – и она с сияющими от радости черными глазами сжала обе руки Эмилии в своих. В туалете, перед тем как выйти под всеобщие аплодисменты, Марта сказала ей: «Я победила, Эмили, я счастлива. Я заплатила по всем счетам. Мне остался еще год, но я уже свободна».

Эти фразы врезались в память: «я победила», «я счастлива», «я свободна».

Когда окончила университет Эмилия, вторая за всю историю «интерната», она не испытала никакой радости. Напротив, ей казалось, что она в тупике. Отец, конечно, был растроган до слез, а Фрау Директорин устроила и для нее небольшую вечеринку с кока-колой и фантой и сказала: «Я горжусь тобой, Инноченти. Очень горжусь тобой». Хотя Вентури, Рита и школьные учителя тоже присутствовали на празднике и Эмилия старалась улыбаться им всем, в этот радостный день она не ощущала ничего, одну пустоту.

Эмилия различила силуэт на дальней стене, там, где сходились линии от поднятых рук, в глухой тишине под крики «ура»: силуэт той, кого больше не было, но не мамы. Та держала пластиковый стаканчик с черной соломинкой и потягивала мохито. Ее голубые глаза сияли. Губы сложились в ухмылку: «И для чего тебе этот диплом?»

На колокольне пробило четыре.

Я еще не пришел.

Может быть, подумала Эмилия, правда – это цена любви. И она действительно искала слова. Чтобы рассказать мне, что же она натворила. Но все оказалось не так просто.

Не думаю, что, если сложить смерть матери, дислексию, издевательства, можно получить объяснение.

Я знаю.

Мы не цепочка причин и следствий. Мы не работаем как гравитация, дождь или арифметическое сложение.

Рита, я знаю.

Если разобрать нас на части, будь уверена, всегда будет не хватать какой-то шестеренки.

Небо стало черным. В желтом свете уличных фонарей плавал мокрый туман. Даже «самураи» устали пялиться в окно.

Эмилия посмотрела на колокольню: 16:47.

Стало ясно, что я уже не приеду.

Она поднялась по тропе одна, включив фонарик.

В конусе света материализовывались то бревно, то сломанная под тяжестью снега ветка, то выступ скалы, то часовня с Черной Мадонной.

Ночной январский лес был необитаем. Самое страшное наказание, которому можно подвергнуть человека, думала Эмилия, это не ожоги, не порезы, не боль. Это одиночество: ни лица, в котором можно увидеть свое отражение, ни го́лоса, который напомнит, что и ты тоже человек. Именно это случилось с ней после ареста: голая комната и кровать.

Холод пробирал до самых костей, забирался еще глубже – туда, где, возможно, гнездилась душа. Эмилия беспокоилась, но в то же время была спокойна. После всего пережитого беды ее не страшили, она шагала уверенным шагом. Она молилась, да. Все-таки она немного верила в Бога. Прошу тебя, пусть с Бруно все будет хорошо. Хоть бы он не упал, не сломал ногу, не разбил голову, поскользнувшись на льду. Он опытный, с ним ничего не случится. Сколько зим он провел в одиночестве? Господи, хоть бы не сердечный приступ, не аневризма. Это невозможно, он слишком молод. Что еще может случиться в Сассайе?

Эмилия шагала по утоптанному снегу, ступая в наши старые следы – ее и мои, перекрывающие друг на друга, нечеткие. Дыхание перехватывало. Она вспотела от быстрой ходьбы, тело ощущало напряжение, чуяло зло, которое, подобно дыре в реальности, порождает вихри, конфликты, воронки. Он там, ремонтирует трубу, говорила она себе, поправляет на крыше черепицу. Господи, пусть все будет хорошо.

Эмилия дошла до Сассайи, сердце выпрыгивало из груди.

Добежала до переулка.

И когда увидела меня, целого и невредимого, сидящего на ступеньках у входа в дом в свете уличного фонаря, она испытала такое облегчение и счастье, что готова была взорваться.

Она бросилась ко мне.

– Как ты меня напугал! – закричала Эмилия, смеясь. – Сейчас получишь!

Она хотела обнять меня, поцеловать.

Но когда она оказался совсем рядом, я отшатнулся, мол, не трогай меня.

Я смотрел на нее… в ужасе – вот точное слово. Знакомый Эмилии взгляд, потому что до меня многие смотрели на нее именно так.

Я скомкал листок, тот самый, который дала мне Патриция. Просто смял его в комок.

– Что случилось?

Сейчас я ненавижу себя за то, что был абсолютно слеп и глух.

Я швырнул бумажный комок ей в лицо.

Эмилия его подобрала.

Она и так все знала, не нужно было читать.

– Зачем, Бруно?

Ватные ноги, боль в груди, мочевой пузырь нестерпимо тянуло.

– Зачем ты искал?

Я сжал кулаки. Одеревеневшее тело, напряженное от презрения. И слезы, которые беззвучно текли по подбородку.

– Ты просто чудовище.

У меня хватило наглости сказать ей это, выплюнуть то, что выплевывают все. Мне было стыдно, что я кричу. А что остается, когда ты выбит из колеи и не можешь ни о чем думать? Тебе страшно, ты защищаешься.

Эмилия закрыла глаза.

– Ты позволила мне влюбиться в тебя, ничего о тебе не зная.

Она держала в руке комок бумаги. Не выбрасывала. Не топтала. Не поджигала зажигалкой. Потому что эта бумага была кусочком ее истории.

– Но я же не только это… – пыталась сказать мне Эмилия.

Я не хотел ее слушать.

Не мог.

Как и те добрые люди, обычные люди, занявшие места святых и блаженных на ее Личном суде в комиссии по делам несовершеннолетних в Болонье, виа дель Прателло, 36: когда ей пришлось говорить, ее не услышали.

Но прошло пятнадцать лет.

Точнее, четырнадцать с половиной.

Эмилия открыла глаза и сказала:

– Пожалуйста, выслушай меня…

Я повернулся, чтобы уйти в дом.

Если бы можно было вернуться назад, клянусь, я никогда не повел бы себя так, как повел.

Она была сломлена.

Обезоружена.

А я не хотел ее пожалеть, не хотел посмотреть в глаза женщине, которую любил. Топал ногами, как ребенок, не умеющий справляться с гневом, с беспомощностью.

Прежде чем хлопнуть дверью со всей ненавистью, какая во мне была, я крикнул ей:

– Убирайся из Сассайи!

А она неподвижно стояла на черном снегу.

– Убирайся к чертовой матери! – Как будто у меня было на это право. – Я больше не хочу тебя видеть!

А она стояла там, в переулке, как неживая.

Эмилия расправила листок, который все еще сжимала в руках. Впервые она прочитала статью о себе от начала до конца. Ей пришлось проделать весь этот путь сюда, в мороз, с онемевшими от холода кончиками пальцев, в круг единственного света, горевшего в радиусе нескольких километров. Не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы неумолимо оказаться все в той же точке.

Она читала и думала о том, что было бы неплохо иметь душу. И умереть. Освободиться наконец и попасть в такое место, где нет ни ада и ни рая. Просто место, обычное, безымянное, но с видом на Землю. Балкон или терраса, с которого маленькая Земля будет едва различима.

Там, наверху, она сразу найдет маму. И та обнимет Эмилию руками, которые не руки, и поцелует губами, которые не губы. А потом скажет ласково, тихо-тихо: «Она там, иди, поговори с ней».

Мама укажет на нее. И не будет ни у кого ни плоти, ни греха. Останется только хорошее.