Через пять дней выглянуло солнце.

Я проводил Риккардо вниз по тропе, одолжив ему свои старые резиновые сапоги. На плече я нес лопату, чтобы, если нужно, расчистить тропу. Мы попрощались на парковке в Альме без слов, но с искренней улыбкой. Я спешно вернулся домой.

Эмилия была уже там, голая. Весь в поту, я рухнул на нее. Снег таял. Сассайя, снова только наша, звенела капелью – с крыш, с веток, с колючек ежевики. Был почти полдень, а мы, растворившись в ярком свете, сливались в одно целое.

Потом лежали на кровати, молча, держась за руки. Наконец-то свободны от работы и семейных обязательств. Небо казалось таким высоким, голубым, холодным, как будто вселенная была только что создана и, кроме нас двоих, на Земле не было других мужчин и женщин.

– У меня есть предложение, – сказала Эмилия необычно вкрадчивым тоном. – Конечно, если ты захочешь. Если не сочтешь за глупость.

Я повернулся и посмотрел на нее: ее веснушки весело искрились.

– Пойдем потанцуем завтра вечером? – и засмеялась.

Я нахмурился:

– В смысле?

– Танцевать! – И она слегка толкнула меня. – Танцевать!

Она вскочила на смятые одеяла и стала извиваться в солнечных лучах перед окном, в котором никто не мог ее увидеть.

– Дискотека!

– Послушай, мне почти тридцать семь… – Я улыбнулся. – Я не ходил туда и в лучшие времена.

– Тем более! Никаких лучших времен не существует.

– Существует, – я умудренно покачал головой, – конечно, существует. К тому же здесь нет дискотек.

– Давай поищем… как его там? – Она задумалась, отыскивая слово. – В Гугле! Поищем дискотеку.

– Даже не проси. А завтра, – выдал я, – еще и Новый год, будет полный бардак.

– Вот именно. – Эмилия перестала прыгать. – Про завтра не хочу даже думать, не хочу вспоминать. – Она сразу посерьезнела, ее взгляд снова как будто заволокла болотная ряска.

До Сассайи звуки фейерверков не долетали. Скромные петарды, которые взрывали в Альме мои ученики, слышны были меньше, чем пробивающийся сквозь лес голос церковного колокола. Идеальное укрытие от любых праздников: званые обеды и чужие шумные счастливые семьи не смущали покой и не заставляли чувствовать себя неудачником.

– Нам и здесь хорошо. Хочешь, схожу в город, куплю бутылку «Дом Периньон».

– Да не в этом дело, – настаивала она.

– А в чем?

Ее лицо как будто бы превратилось в Маску Больших Упущений. Полуулыбка. Полурумянец. Почти не моргали застывшие зеленые глаза, мутные, как болотная вода.

– Прошу тебя! – И она навалилась на меня сверху. Вполне ожидаемая техника обольщения. Она прикусила мочку моего уха и прошептала: «Старик, пожалуйста, сделай мне этот подарок».

Я рассмеялся. От щекотки. И потому что она снова запустила руку мне между ног. На самом деле она не называла меня стариком, но я чувствовал себя именно так.

– Ладно, так и быть. – Я перевернул ее на кровати, как добычу, чтобы дать ей возможность расплатиться за эту услугу. Я уже видел себя со стороны: неуклюжий медведь в мерцающем свете танцпола, скала в бурном море подростков, которые годились мне в сыновья. А она, искушенная в дискотеках, где резвилась тысячу и одну ночь своей темной юности, ускользает от меня. Я теряю ее среди чужих, разгоряченных тел.

– Имей в виду, ты требуешь от меня огромной жертвы. По крайней мере, поклянись, что не бросишь там меня одного.

Эмилия высвободилась из моих объятий. Выражение ее лица разрывало мне сердце. Глаза блестели, как будто в них стояли слезы. Разве такое возможно? Плакать из-за дискотеки? Но по ее щеке потекла слеза, а я изо всех сил старался ничего не замечать.

Пообедали мы поздно. Помятые, растрепанные, передвинули стол поближе к печке, потому что на кухне было почти так же холодно, как на улице; Эмилия в трусах, флисовой толстовке и гольфах, я – в майке и шерстяных рейтузах, а прочая одежда валялась неизвестно где. Мы ели поленту с сыром, доедали остатки праздничных блюд, запивая все ореховым ликером. Было, наверное, часа три, но солнце еще светило вовсю. Сегодня, после метелей и темноты, укутавшей дома Сассайи серыми тучами, долину заливали свет и волшебный покой.

Мы даже не убрали со стола, оделись и вышли на улицу, пока не стемнело. Горы с огромными ледяными вершинами как будто еще подросли за дни непогоды. Ослепленные лучами заходящего солнца, мы кидались снежками. И я, пребывающий в иллюзиях, пьяный, бегал за ней и прятался от нее за стволами деревьев.

Нам надо жить только здесь, в этом лесу, думал я. Бросить все, не ходить даже в Альму, посадить огород, завести кур, жить, как мои прабабушки и прадедушки, собирать каштаны, варить поленту, оборвать все контакты с обществом, с цивилизацией.

Когда мы вернулись, Эмилия потянула меня за руку, я не сопротивлялся.

– Ну же, давай! Бери мобильник!

Я послушно сел за стол. Отодвинул стаканы, грязную посуду. Склонился над телефоном, чтобы погуглить дискотеку. Эмилия была само нетерпение.

Но я же деревенщина, у меня нет стиральной машины, нет батарей отопления, нет ни телевизора, ни микроволновки, и с интернетом я обращался не слишком уверенно, к тому же все делал медленно. А Эмилия сердилась, фыркала, называла меня недотепой.

– Держи, пожалуйста. – Я протянул ей мобильник.

Она сердито выхватила телефон, но посмотрела на него с каким-то недоумением. Она моложе меня на пять лет и, конечно, более городская, чем я, – хотя каждый раз, когда я пытался спросить, она юлила: Болонья, Римини, Пезаро, Урбино, вся жизнь в переездах… Она нажимала на экран указательным пальцем, как будто проходила дактилоскопию. Адреса, отзывы всплывали пачками, а она не могла в них разобраться.

– Выбери сам. – Смущенная, она вернула мне телефон.

Дискотека, интернет, Марке и Романья, слившиеся в одно целое. Это были тревожные звоночки. Но я категорически отказывался их замечать.

– Тартана, – выбрал я, – пятьдесят две минуты езды, сорок восемь километров отсюда. Подходит.

– Алло? Валерия?

– Кто это?

Пока набирал ее номер, пока слушал гудки в трубке, я проваливался куда-то в дыру во времени. Мне шесть лет, ей – двенадцать, мы возвращаемся с добычей: сосновые шишки, грибы, кузнечик в банке с приоткрытой крышкой – из очередной экспедиции на гору Кресто, а после ужина падаем на кровати-близнецы, разделенные тумбочкой.

– Кто говорит?

Включенный ночник: я боюсь темноты. Запах сосен в ноздрях. Из кухни доносятся приглушенные голоса родителей.

– Что за шутки?!

– Валерия, это я. Бруно.

Тишина.

Тишина страшных открытий.

Те дети мертвы. Мне тридцать шесть, а ей – сорок два. И мы ничего не знаем друг о друге.

– Ну кто там еще? Пошли уже! – послышался раздраженный мужской голос. И тут же она мягко ответила: «Подожди, иду!» И мне, довольно резко:

– Что-то случилось?

– Нет, просто хотел тебя поздравить.

– Издеваешься?

Ее голос казался чужим. Конечно, ведь моего номера не было в ее телефонной книге.

– Ты выпил? Ты пьян?

Я недавно вернулся домой, на кухне было холодно, печь не топилась. Призраки были повсюду, и Валерия не ошиблась: если бы я не выпил столько шампанского и ликера, вряд ли решился бы на такое безрассудство.

– Нет, отпраздновал, как все. Хотел спросить, как ты.

И снова тишина.

Снова настойчивый мужской голос вдалеке.

– Может, скажешь ему, что разговариваешь по телефону с братом?

– Я уже иду! Он даже не знает, что ты существуешь.

А что он знает? Знает ли он про фуникулер?

– Не совсем удачный момент, Бруно. Если ничего серьезного, поговорим в другой раз.

Ничего серьезного.

В 1991 году был суд. И в 1991 году Валерия окончила педагогическое училище. С низкими оценками: все равно их никто не смотрит. Устроилась продавщицей в супермаркет. Лесная Ведьма. Командирша экспедиций в домик партизан, размахивающая в темноте палкой с кремневым наконечником. В шесть утра она садилась в Альме на автобус, с сальными волосами, обкусанными ногтями, ненакрашенная. И возвращалась в шесть вечера, такая же уставшая, как и уезжала, безразличная, немая. Я сам обедал, сам делал уроки, сам стирал. Мы встречались только за ужином, перекидывались незначительными фразами. Она наказала себя тем, что больше ни с кем не встречалась – тот рюкзак был сожжен в саду. Она наказала себя тем, что носила мужскую одежду, мешковатую и грязную – рабочую одежду отца. Разумеется, мы не выбросили ничего из родительского, даже носки. Когда мне исполнилось восемнадцать и Валерии уже не нужно было заботиться обо мне, она уволилась с работы и уехала. Будто только этого и ждала.

– Где ты сейчас живешь?

– В Остии.

Это звучало для меня как Сингапур, Сидней, Гонолулу.

– А что ты делаешь в Остии?

– Летом работаю на пляже спасателем. Зимой как-то выкручиваюсь.

– И давно ты научилась плавать?

– Извини, Бруно, ты думаешь, что можно вот так, спустя столько времени, позвонить мне и лезть в мои дела?

– Даже спустя столько времени мы остаемся довольно близкими родственниками, возможно.

– А ты? Так и сидишь там, среди этих проклятых гор?

Валерия не сразу перестала быть мне сестрой. В первое время она иногда приезжала. Тогда она жила в Милане. Не показывалась ни на Рождество, ни летом, но каждый год 2 ноября появлялась у ворот кладбища.

В мини-юбке. Ажурные чулки, черные сапоги до колен на таких высоченных каблуках, что она шла на них как на ходулях. Пирсинг, прозрачная маечка, через которую виден лифчик. Густой макияж, голова с одной стороны выбрита, с другой волосы выкрашены в зеленый или розовый цвет. Я был шокирован, когда увидел ее. Как будто она уехала в царство волшебных превращений.

– Ты даже не представляешь, сколько жизни там, в большом мире, – сказала она однажды, стоя на стремянке и укладывая букетик калины на плиту рядом с улыбающимся маминым лицом и датами: 1954–1990. А я подумал: «Ну и что? Разве Сассайя – это не часть большого мира?»

Валерия работала в ночном клубе. Эпатажное заведение, «где все разрешено: косяки, секс втроем…» – и она загадочно улыбнулась. «А ты что там делаешь, в этом клубе?» Она слезла с лестницы, передвинула ее сантиметров на десять и затем, поднявшись к отцу с новой лампадкой и еще одним букетиком калины, сказала, подмигнув мне: «Отравленные коктейли».

Я учился в школе последний год, был единственным мальчиком среди пятнадцати девочек в классе, все отличницы. Но главным ботаником все-таки оставался я. Они все жили близко к школе и не тратили время, которое тратил я сначала на пригородный автобус, а потом на подъем по горной тропе. Однако, когда они возвращались домой, им было с кем поговорить, поспорить, посмотреть телепередачу. Я же тащился наверх в Сассайю с рюкзаком, нагруженным книгами, и там, дома, меня никто не ждал. Ни телевизора, ни радио не было. Абсолютное одиночество, пустота. Безграничная свобода, с которой я не знал что делать. Я бросал тяжелый учебник на стол – просто издать какой-то звук – и садился, читал и подчеркивал важное в тексте, чтобы не видеть, не вспоминать. Вторая мировая война, трагедия «Царь Эдип», сонеты Уго Фосколо… Что я мог знать о миланских клубах? О сексе втроем? Я жил как отшельник.

Мы разделили деньги, выплаченные нам в качестве компенсации, на два разных счета, две разные жизни. Объединял нас только День мертвых.

– Да, живу в нашем доме. Я позвонил тебе не для того, чтобы совать нос в твои дела, а чтобы восстановить отношения.

– Зачем?

– У меня есть девушка.

Вырвалось. Я не собирался этого говорить. Валерия рассмеялась. Хорошим смехом, от которого у меня сразу защемило сердце. Неожиданно веселым голосом она спросила:

– Да что ты! Женишься?

– Нет, не женюсь.

– А-а-а… – разочарованно протянула она.

– Ты еще не одета? С кем, черт возьми, ты так долго болтаешь? – Мужской голос снова ворвался в ту часть вселенной, где жила она – в Остии, что примерно в семистах километрах от Сассайи? Мне не терпелось проверить.

– Ни с кем, уже иду.

Я попытался представить себе лицо этого человека, ее партнера. В каком доме они живут? Курят ли они крэк, есть ли у них дети? Жизнь поистине безжалостна, если сумела превратить Лесную Ведьму в эту кочевницу, сменившую столько мест работы и городов.

Тот, кто не проверил надежность троса, сломал и наши души. Нет и никогда не будет способа починить их. Или будет?

– Валерия, ты там?

– Тут.

– Ты не возражаешь, если я буду звонить тебе иногда?

– Ты захотел семью? Из-за девушки? Может, она беременна?

– Нет. Так я еще позвоню?

– Мне пора, пока. – И прежде чем повесить трубку, тихо добавила: – Наверное, да.