Открыв двери и окунувшись в колючую морозную темноту, я почему-то подумал: а Базилио дома один.

Я знал, каково это. Последние пятнадцать лет на Рождество я рубил дрова, разгребал снег, чистил камин, обедал и ужинал в тишине, как в любой другой зимний день, с той лишь разницей, что втайне желал, чтобы он прошел побыстрее. Конечно, в Сассайе проще: никакой тебе иллюминации, ночной службы в церкви, украшенных к празднику чужих домов, в окнах которых мерцали бы огнями елки. Но даже среди этих промерзлых камней, где жили только мы с Базилио, Рождество было не таким, как прочие зимние дни.

Сегодня, разыскивая в шкафу свою лучшую рубашку, я не мог поверить, что это правда: приглашение. Не на обед – это было бы слишком, – а нейтрально, в гости.

Было без пяти четыре, стемнело, термометр на улице показывал минус три: пора. Я собрался уже давно и даже нашел лосьон после бритья, не используемый, кажется, лет сто. На мне были синие вельветовые брюки и кожаные туфли, надетые один-единственный раз на защиту диплома, но даже во всей этой броне, пересекая переулок, я чувствовал себя голым.

Я проснулся встревоженный. Отсутствие Эмилии рядом в кровати удручало. Накануне вечером мне без нее кусок в горло не лез, за ужином я с трудом съел несколько ложек супа, удивляясь, как за пару месяцев мое старое, привычное одиночество стало невыносимым. Возможно, меня тревожила мысль о знакомстве с ее отцом. Мне предстояло оказаться перед прошлым, от которого она упорно отказывалась.

Подойдя к их двери, я хотел постучать. Но за окном, из которого лился теплый свет, вдруг послышался их смех, и я опустил руку. Замер.

Зимой тишина Сассайи становилась необъятной. Исчезали все звуки: крики птиц, шелест листьев на ветру, настырное жужжание насекомых. Единственное, что ты слышал среди голых лесов и неподвижных гор, – время: оно, как великан, накрывало собой весь мир. И вот теперь пиццикато их голосов – веселых, ироничных – просачивалось в щели вместе с теплом печки.

Они говорили о политике. Я слышал, как Эмилия называет иностранные имена и горячится: «Представь, если бы они тоже голосовали, да? Вот почему они не дают моим подругам гражданство». Ее отец говорил тише, я не расслышал ответа. Различил лишь его силуэт за занавеской, он кивал головой. Они сидели рядом, как сообщники. Что бы ни значило слово «семья», эти двое, встречающие Рождество в теплых стенах старого дома, все объясняли.

Я дважды стукнул в дверь, голоса замолчали.

Подождал, пока Эмилия выйдет открыть, явно смущенная. Не меньше, чем я.

Я долго вытирал ноги о коврик у двери. Морозный воздух тем временем пробирался в комнаты. Эмилия дрожала и как будто боялась поднять на меня глаза. Ее отец встал из-за стола мне навстречу, протянул руку, приветливо улыбаясь. Это был тот самый человек, который выносил на солнце матрас. Та же элегантность, те же городские манеры. Но сейчас, внимательно разглядывая его в безжалостном электрическом свете, я подумал, что уже видел его где-то. Я имею в виду, до 2 ноября. Сильно раньше. И от этой уверенности у меня запершило в горле именно в тот момент, когда я пытался поздороваться.

– Очень приятно. Риккардо.

Его рукопожатие было энергичным, но не жестким: ему не нужно было мне что-то доказывать. Когда он отпустил мою руку, я смущенно достал из кармана куртки бутылку орехового ликера, который настаивал в погребе, и протянул ее Эмилии. Она взяла бутылку так, словно едва знала меня. Потом я снял куртку и огляделся по сторонам, чтобы понять, куда ее повесить, как будто впервые был на этой кухне, где мы с Эмилией чего только не вытворяли.

Мы сели. Я напротив Риккардо, Эмилия – между нами. Стол был убран, от обеда остались крошки и графин с водой. Эмилия грызла ногти, я молчал. Риккардо с улыбкой смотрел на нас. Он развел руками и сказал:

– Я бы с удовольствием попробовал ликер.

Он уверенно направился к буфету и достал три хрустальные рюмки. Риккардо очень хорошо знает дом, подумал я. Мы с Эмилией переглянулись. Ее указательный палец с содранной кожей кровоточил. Нам всем позарез надо было выпить.

Риккардо поставил рюмки на середину стола и наполнил их до краев.

– По цвету видно, что хороший, – оценил он.

Риккардо был непохож на классического «ревнивого итальянского папашу». Наоборот, он считывал наше напряжение и прилагал все усилия, чтобы его разрядить. Он был из тех людей, которые стараются, чтобы все в их компании чувствовали себя комфортно. Я подумал, что с таким отцом в жизни Эмилии не могло произойти ничего ужасного. Кроме смерти матери, конечно. Она не могла стать наркоманкой – наиболее вероятная гипотеза, которую я себе придумал. И вряд ли она родила ребенка и бросила его – еще одна, но менее вероятная гипотеза. С таким отцом, подумал я, ее жизнь до Сассайи не должна меня пугать.

– Отлично, – кивнул Риккардо, смакуя ликер, – действительно чувствуется вкус грецкого ореха.

– Здесь полно каштанов и буков, – выдавил я из себя, – но если пойти в сторону Пиаро, спуститься вниз, там растут ореховые деревья.

– Возле ручья, да. Я знаю эту местность.

Я посмотрел на Эмилию и успел заметить, что она испепеляет отца взглядом. Он же, напротив, выглядел спокойным и непринужденно сменил тему:

– Эмилия сказала мне, что ты преподаешь в школе в Альме. Много у тебя учеников?

Я, кстати, такой же, как он: не люблю ставить других в неловкое положение. Не нужно спрашивать, откуда он знает эту местность. Было Рождество, и меньше всего мне хотелось расстраивать Эмилию. Я обещал ей, что подожду.

– В этом году тринадцать, разного возраста. Мультикласс.

– Как было раньше, да? Наверное, интересно работать учителем в маленьком городке. Быть ориентиром не только для детей, но и для всех жителей.

Я подумал о Патриции и горько улыбнулся.

– Теперь почти у всех есть интернет. В школе им скучно. Мечтают поскорее уехать отсюда. Только один говорит, что останется и будет пастухом, как его отец. И не очень-то хочет учить итальянский.

Риккардо, закинув ногу на ногу и медленно потягивая ликер, слушал меня с интересом. Эмилия уже допила свой и налила себе еще. Я заметил, что от ликера у нее раскраснелись щеки; румянец очень шел к ее веснушкам.

– Должно быть, сложно заинтересовать детей итальянским, когда у них под рукой фильмы и видеоигры. Ведь здесь нет ни кинотеатра, ни библиотеки.

Когда я мылся, я вылил на себя полбутылки геля для душа и теперь вместо собственного запаха вдыхал хвойный аромат. Воротник рубашки сдавливал горло. Это был как бы не я. Но от печки шло упоительное тепло, синяя клетчатая скатерть выглядела по-домашнему, а ликер, который успокоил нервы Эмилии, успокоил и мои.

– Однажды утром мы видели оленя, – услышал я себя откуда-то со стороны. – На берегу ручья, совсем рядом со школой. Мартино Фьюме – тот самый, который хочет стать пастухом, – первым его заметил и позвал нас всех к окну. Какой величавый был этот олень! С внушительными рогами, густой шерстью, важной мордой. Он был так близко, что мы могли заглянуть в его желтые, немигающие глаза. Как будто сам король нашей Долины спустился из леса, чтобы что-то сказать нам. – Я допил вторую рюмку, поставил ее на стол. – Дети потом написали в сочинении, что это было незабываемо. Оленя непросто увидеть в живой природе. И все же он более реален, чем все остальное.

Эмилия вдруг вскочила. Она подбежала к письменному столу и вернулась с карандашом и бумагой.

– Опиши мне его снова, – попросила Эмилия. Загнула край скатерти, положила шершавый лист на деревянную поверхность стола и принялась энергично набрасывать, штриховать, растушевывать. Я понял, что это ее способ управлять ситуацией, и выбирал самые точные прилагательные, начиная с рогов: темные, шишковатые, высокие, потертые временем, непогодой, стычками, грозные, торжественные.

Риккардо влюбленно смотрел на нее. И я смотрел на нее так же. Голова склонилась над столом, волосы спадают на лицо, рука быстро скользит по бумаге. Я заметил, что она левша. Из-под пальцев на свет выходил ее дар. Мы молчали, чтобы не мешать. Пока она не закончила. Пока не подняла лист и не показала нам оленя, которого мы с учениками видели тем апрельским утром.

– Когда ты открыла в себе этот талант? – не удержался я.

Я думал, это безобидный вопрос. Но ее лицо потемнело. Как нередко бывало, с внезапностью, мне непонятной. Творческий порыв тут же рассеялся. Осталась Эмилия – отрезвленная, защищающаяся. В присутствии отца она не хотела лгать мне.

– Поздно.

Риккардо впервые опустил глаза.

– В старших классах… – она поморщилась, – я училась в лицее, но не очень хорошо. Пришлось сменить школу. Однажды не знала, чем заняться, стояла у окна, у меня был блокнот и карандаш. За окном виднелись холмы, крыши. Вот так и случилось.

Я вернулся к оленю. Держал лист и изумленно разглядывал его. Он был живой. Он вытянул морду и мирно смотрел прямо на меня.

Риккардо в очередной раз встал. Он хотел разрядить ситуацию, преодолеть ледяное молчание, воцарившееся после ответа Эмилии. Открыл холодильник, достал бутылку игристого вина:

– Мы ждали тебя, чтобы вместе отпраздновать.

Я отдал рисунок Эмилии и огляделся. Не было никакой елки. Ни рождественского вертепа, ни остролиста, ни красных свечей на венке из хвои, посыпанном белым. Не было ни нарядных сосновых шишек, ни ангелочков из соленого теста. Просто темный зимний вечер.

Прошлые Рождества, подумал я, мы с Базилио никогда не праздновали вместе. Два одиночества, каждое на своей орбите, как я и Эмилия до нашей встречи. Так уж повелось: если бы мы объединили наши одиночества, вышло бы только хуже. Но сегодня все по-другому: Риккардо встал, чтобы открыть рождественский кулич. Эмилия раз и навсегда разорвала пустоту Сассайи. Мы праздновали, как и любая более или менее христианская семья на этой земле.

– Простите, – сказал я, – я ведь не у себя дома. Вы не против, если мы позовем Базилио?

– Конечно! – ответили они хором, как будто и сами хотели предложить, но не решались.

Я надел куртку и выскочил на улицу. Включил фонарик: темнота, слякоть. Кожаные туфли с серебряной пряжкой так не подходили для булыжной мостовой. Я бежал, вспоминая, как мы с сестрой оставляли в канун Рождества на кухонном подоконнике молоко и печенье. Однажды Валерия добавила игрушечную помаду для Мадонны, а я – рогатку для младенца Иисуса. Хотя мы были уже не маленькими, мы почему-то верили: Рождество – это всегда чудо.

Ничего не менялось, абсолютно ничего. И даже обед был не лучше обычного – за редким исключением, – и, конечно, никакой выпивки. Два или три года случалось, что им давали по куску рождественского кулича. Когда комендантом был Руджери, отец-одиночка. Может, поэтому он и приносил им кулич из дома и даже поздравлял их всех.

На Рождество их всегда оставалось немного. Большинству удавалось получить разрешение, пусть часа на четыре – ровно столько, чтобы добраться до дома, пообедать и вернуться обратно. И все же… Обнять родственников, развернуть подарки, выпить бокал вина – а лучше напиться – или спокойно покурить косяк в своей спальне.

Все они – старожилки и новенькие, которым дали всего несколько месяцев, но, к несчастью, именно в этот период, – просто бездельничали, плевали в потолок. Образно говоря, of course. Пустота и уныние. Весь мир праздновал, радовался встрече с близкими, с семьей, верил, как мог, в Бога, или хотя бы в человеческую Доброту, а у тебя не было ни дома, ни семьи, ни веры, ни тем более Доброты.

«Интернат» пустел: у всех – возвращаясь к теме – было с кем встретить праздник. Недовольная охрана заступала на дежурство, и это понятно – кто же захочет работать на Рождество! Это не больница, куда люди попадают не по своей вине. Здесь все были доказанно виновны! И портили Рождество другим.

Марта весь день подпиливала ногти, выщипывала брови, наносила на лицо какие-то самодельные маски из яиц, шалфея и того, что можно было выпросить на кухне. Все-таки праздник, правда? Марта, в жизни не бывавшая в спа-салоне, играла в косметолога. Расслаблялась, лежа на кровати в одном халате, как будто за окном виднелись заснеженные Альпы. Вздыхая, поправляла полукружья картофеля под глазами – чтобы убрать мешки. А Эмилии и Мириам, которые не хотели даже смотреть телевизор – кроме рождественских фильмов, там ничего нет! – говорила: «Как тихо, слышите? Волшебно… Нужно радоваться и благодарить Христа, или кто там за него, а не сидеть с постными лицами. Каждое Рождество в моей прежней жизни было ужасным. Я все время боялась, что отец убьет маму. Прямо утром. Он просыпался, таращил глаза на елку, блевал, потому что перепил накануне. Потом закатывал рукава на волосатых ручищах. И обычно, – Марта рассказывала нам это как анекдот, – до или прямо во время обеда кидался ножами и прочей посудой. Однажды в маму полетел мешок с мукой – как в кино! У соседей сдавали нервы, они звонили друзьям-карабинерам, а те еще доедали свою лазанью и не спешили составлять протокол, вы ж понимаете… Девочки, – и она шевелила пальцами на ногах, чтобы лак быстрее высох, – здесь не Рождество, а загляденье!»

После смерти матери Марту никто не ждал на воле, она так и говорила. У Мириам была дочь, два годика, опекунами назначены бабушка с дедушкой, и, возможно, малышка даже не узнает мать, когда та вернется. Мириам ненавидела Рождество: накануне вечером она шла в медпункт и просила что-нибудь сильнодействующее, чтобы отключиться и проспать все 25 декабря.

Для Эмилии первое Рождество в «интернате» было самым тяжелым. За шесть месяцев она, конечно, уже немного привыкла. Но первое Рождество там невозможно забыть. После звонка будильника Эмилия послонялась туда-сюда, потом попыталась заснуть снова, чтобы не видеть, как другие радостно собираются в увольнительную. Уныло поковыряла обед в компании тех, у кого серьезный приговор или кому некуда пойти, испытывая непреодолимое желание помахать кулаками. А потом не выдержала: вернулась в комнату, распотрошила пульт и проглотила батарейку.

Марта заметила, закричала: «С ума сошла? Идиотка!» – и побежала к охране: «Эта дура сожрала батарейку!» Охрана стекалась со всех сторон. Рации разрывались. Фрау Директорин оповестили по телефону – она пришла в ярость. Эмилия равнодушно смотрела на суету вокруг себя, как будто случайно попала в фильм под названием «Батарейка». «Чертова батарейка!» – доносилось из каждой камеры, со всех этажей.

– Так нельзя, Эмили, ты дура! Идиотка! – набросилась на нее Марта.

Эмилия смотрела в одну точку перед собой и шептала с облегчением:

– Сейчас я умру…

– Ты не умрешь! Тебе промоют желудок. Или разрежут, если не повезет. Дура! – Марта злилась больше, чем Фрау Директорин. – Взрослые пусть занимаются этой ерундой, мы – нет.

Приехала скорая помощь. Эмилию унесли на носилках. «Счастливого Рождества в больнице, идиотка!» В больницу Святой Урсулы ее доставили с воем сирен. Сопровождающие Эмилию охранницы дымились от злости. Врачи скорой помощи, тоже злющие, сделали рентген. Отец примчался из Равенны в Болонью. Он еще не пришел в себя после того, что случилось шесть месяцев назад, а теперь его дочь проглотила батарейку. Он был выжат как лимон. Скелет, а не человек. Разве того, что произошло, недостаточно? Нет, еще и батарейка! Что он сделал плохого? Чем заслужил такую дочь? Не дочь, а катастрофа. Может, зря он произвел ее на свет? Может, без нее его жизнь была бы безмятежной, нормальной.

Риккардо разрешили навестить ее. Эмилия еще не очухалась после седации, ей сделали эндоскопию. Она лежала, ее тошнило так сильно, что тошнота ощущалась даже в пальцах ног и кончиках волос. Выражение отцовского лица – вот настоящее наказание. Настоящая смерть, которой она для себя искала. Эмилия перестала понимать, чего она хочет. Жизнь и смерть стали синонимами, два слова слились в одно.

Отец вошел в палату, встал у кровати, посмотрел на дочь. И рухнул, как башня из песка.

Он рыдал, всхлипывая, размазывая сопли, как ребенок. Это было ужасное зрелище. Ведь он был добрым человеком. Сильным, понимающим, с чувством собственного достоинства. И до этого момента он старался – непонятно, за счет каких ресурсов, – держать удар. Он не отчаивался, действовал. Не выпуская из рук телефона, не отдыхая по ночам, не жалея денег на адвокатов, на консультации. Его били по спине, а он вставал и подставлял еще и живот. Но батарейка – это слишком. Маленькой детали из пульта дистанционного управления хватило, чтобы прорвать плотину.

Риккардо ничего тогда не сказал, даже не присел на край кровати. Убедившись, что его дочь-катастрофа жива, он плакал и плакал. Потом, когда слезы утихли, он наклонился к ней. Поцеловал в лоб. И ушел. В тот рождественский день 2001 года Эмилия поклялась, что отец больше никогда не будет из-за нее плакать. И призналась себе, что Марта была права: лучше в «интернате», чем в больнице.

Я вернулся вместе с Базилио. Его светлые глаза за запотевшими линзами очков, казалось, выражали удивление, а может, более глубокое чувство – благодарность.

– Не ожидал, – извинился он, – у меня было только это. – И протянул коробку с печеньем.

– Ну что вы! Давайте без формальностей, – ответил Риккардо. И поскольку они были знакомы, хоть и не близко, но давно, пожимая друг другу руки, они посмотрели друг другу в глаза. Но, не желая притворяться и ставить Эмилию и меня в неловкое положение, ничего не добавили.

Снова пошел снег. Эмилия выпила еще ликера. Ее тело размякло, расслабилось до такой степени, что она прилегла мне на колени и так и осталась лежать, не обращая внимания на остальных. Мы касались друг друга. Теперь, когда знакомство состоялось и в целом все прошло не так уж плохо, мы стали думать о том, как ей потом пробраться ко мне.

– Твой отец сделает вид, что ничего не заметил, – прошептал я ей.

– Но Мадонна укроет все покрывалом, – рассмеялась она. – И ты поможешь мне залезть в окно…

– Ну же, перестань меня трогать.

Риккардо и Базилио делали вид, что ничего не замечают. Они говорили о погоде и о том, что из-за метелей есть опасность застрять здесь до Нового года.

– Вряд ли, – сказал Базилио. – Бруно сможет расчистить дорогу за одно утро. Когда вам нужно вернуться?

– Зависит от того, – улыбнулся Риккардо, разворачивая кулич, – как все сложится. Я бы не хотел мешать…

Мы вчетвером сели за стол, в бокалах искрилось шампанское, а на фарфоровых тарелочках Иоле лежал разрезанный панеттоне. Риккардо поднял бокал и посмотрел на дочь.

– Ну, поздравляю! Счастливого Рождества! – сказал он.

– Счастливого Рождества! – ответили мы с Базилио хриплыми от волнения голосами.

Эмилия промолчала. Звенели бокалы, а она не смотрела ни на меня, ни на Базилио, ее взгляд был устремлен только на отца.

Со временем она привыкла. Ложилась в одном халатике рядом с Мартой, устраивала себе косметические процедуры в монастырском спа-салоне с видом на стены и колючую проволоку. А потом, спустя какое-то время – кучу времени, – стала получать увольнительные, и отец приезжал забирать ее, как когда-то из школы. Сначала они шли в «Макдональдс» или «Бургер Кинг» – перекусить вместе с теми, кто по каким-то причинам не праздновал Рождество. Съедали свои сэндвичи и уходили, чтобы сделать Эмилии единственный подарок, о котором она мечтала: прогуляться. Лучше на холмах около виллы «Спада» или парка «Вилла Гиджи». Солнце, дождь, туман, снег – не имело значения. Она хотела ощущать мягкую землю под ногами. И небо, которое распахивалось так широко, что кружилась голова. В «интернате» было как в животе у матери: тесно и безопасно. Там ты страдал, задыхался. Но ужасная правда заключалась в том, что ты чувствовал себя хорошо. Все проблемы, которые тебя туда привели, оставались вне этих стен.

И сейчас, единственная женщина среди мужчин (наконец-то), Эмилия думала о том, что Рождество в Сассайе напоминает ей времена, когда она была ребенком: сидишь на диване, смотришь мультики, а мама гладит тебя по голове.

Она подумала: интересно, вспоминает ли Риккардо про батарейку? Сравнивает ли с тем нынешнее Рождество?

Между Рождеством тем и этим они много работали. Они старались. Любой пустяк мог все разрушить. Но в то утро Эмилия снова доверилась отцу. И Риккардо вздохнул:

– Только не проси меня представляться Морелли, пожалуйста.

– Нет, конечно! Просто ничего не говори!

– Все-таки будет лучше, если ты сама ему скажешь.

– Папа…

– Настройся на это…

– Да, как-нибудь.

– Не тяни. Дальше будет только хуже. Не нужно смеяться над бедным парнем.

– Я не смеюсь над ним! Я его защищаю.

Было уже поздно. Украдкой, под столом я держал руку Эмилии в своей. Мы непринужденно болтали о чем-то. За окном падал крупными хлопьями снег и укрывал Сассайю холодным одеялом. В одной лишь комнате горел свет, в одной лишь комнате топилась печь.

Вернувшись в тот вечер домой, я впервые за много лет нашел в себе мужество позвонить сестре.