Утром 24 декабря небо было пасмурным, небо заволокли набухшие снегом тучи, сырость поднималась от ручья и пробирала до костей.

Эмилия приплясывала, чтобы согреться, дышала на руки в перчатках. Она ждала отца под знаком «P» на парковке Альмы, в том самом месте, где они высадились 2 ноября.

За неполные два месяца столько всего случилось: так, неуправляемо, обычно происходит на воле. Эмилия волновалась. Гадала, найдет ли он ее изменившейся, заметит ли пробуждающиеся в ней новые чувства. Наконец на последнем повороте показалась машина, и Эмилия почувствовала, как заколотилось сердце, словно камень вдруг решил расцвести.

Она видела, что Риккардо улыбается ей, красивый, как постаревший актер. У Эмилии блестели глаза и щипало в горле. Она привыкла зацикливаться на недостающей части семьи, на пустом стуле между ними, и пока отец выбирался из машины – костюм в тонкую полоску, шелковый платок в нагрудном кармане, – Эмилия вдруг поняла, что оказалась здесь, в далеком будущем, только потому, что он всегда ее любил.

– Эми! – Отец широко раскинул руки.

Эмилия с разбегу бросилась в его объятия.

Все проходит. А если не проходит, то меняется.

– Что у тебя с голосом? – Риккардо взял ее за плечи и внимательно осмотрел.

– Я просто замерзла. В Болонье были батареи, а здесь во всем доме только печь да камин.

«В Болонье» – так дипломатично они говорили о ее прошлом.

– А лекарства у тебя есть? Ты нашла здесь какого-нибудь терапевта?

Эмилия вскинула брови, словно он никогда не объяснял ей такие важные вещи. Риккардо покачал головой, он хотел было включить пластинку с наставлениями, но потом решил, что в канун Рождества этим можно пренебречь. Надел пальто, сменил лакированные туфли на непромокаемые горные ботинки. Открыл багажник, где лежал рождественский кулич панеттоне и бутылка шампанского, но в последний момент передумал.

– Сначала отведи меня посмотреть церковь.

Бледные щеки Эмилии вспыхнули. Это было неожиданно. Чтобы потянуть время, она высморкала красный нос, на котором шелушилась кожа.

– Что? Стесняешься?

– Да щас!

На самом деле ее охватила паника. Страх, что отец, увидев Черную Мадонну или этот чертов «Страшный суд», к которому она прикипела, подумает: и это все?

Они шли по городу, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Вдоль тротуаров лежал грязный снег. Из дымоходов поднимался серый дым – это значило, что в городке еще жили люди. Горный ручей журчал в тишине, с приглушенным криком разбивался о белые валуны. Отец расспрашивал о Базилио, о технике реставрации, о возрасте церкви. Эмилия отвечала негромко и время от времени настороженно озиралась.

Она жила в Сассайе второй месяц, но для жителей Альмы оставалась «чужой». Хуже того – «приезжей, которая крутит с учителем», «дрянной алкоголичкой», которая «сбивает с пути хорошего парня Перальдо» и, по механизму переноса, невинных детей, его учеников. Так вот, Риккардо расспрашивал ее с неподдельным интересом, а она вжимала голову в плечи. Его вопросы как будто доносились издалека, сквозь помехи, а она между тем украдкой посматривала по сторонам: на окна, двери, темные углы этого сонного городка, кишащего змеями.

Каждый день Бруно – «святой человек»! – провожал ее в церковь перед тем, как отправиться в школу, а после работы забирал, как ребенка. И она чувствовала себя рядом с ним отчасти свободной, отчасти шлюшкой.

А про себя думала: если б вы знали…

В канун Рождества шла месса, но Риккардо все равно решил войти. Эмилии пришлось следовать за ним. Священник читал проповедь своей пастве, собравшейся по случаю праздника в полном составе. Когда Эмилия с отцом вошли, священник на минуту остановился, обратив тем самым на них внимание. Кто-то обернулся, кто-то неодобрительно зашикал. Священник продолжил:

– И сказал Каин Авелю, брату своему: «Пойдем в поле!»

В полумраке церкви воняло сыростью. Старухи зябко кутались в пальто. Мужчины с фетровыми шляпами в руках слушали проповедь или дремали. Лишь одна черная голова в последнем ряду не повернулась послушно к алтарю.

Напротив, бесстыже смотрела в противоположную сторону. Спутанные кудельки темных кудрявых волос делали ее похожей на Медузу Горгону. Она буравила взглядом непрошеных гостей, забираясь даже им под одежду. Глаза возбужденно сияли, как будто там, внутри зрачков, только что взорвалось колдовское зелье.

Эмилия не была с ней знакома. Не ведала о ее бессонных ночах в голубом свечении монитора, который она упрямо допрашивала, как колдунья стеклянный шар. В злодейские два или три часа ночи задавала вопросы Гуглу. Писала неуместные сообщения в соцсети, залезала в профили дальних родственников прежних жителей Сассайи, которые почти никогда ей не отвечали. Но она не унывала: оттачивала поиск фамилий, углублялась в сайты. Времени у нее было предостаточно. Неудовлетворенность только подливала масла в огонь. Она рылась, вынюхивала, продиралась сквозь посты и комментарии, выискивая полезные подсказки.

Она снова растолстела, и кто-то считал ее «недотраханной» или «слонихой», как было написано в туалете для преподавателей, несомненно, тем самым учеником, которого она дважды оставила на второй год. Она, без сомнений, была умна. В этом ужасном мире, который пользует и выбрасывает женщин, обманывает и предает их, она научилась себя защищать. Доверять только себе и своим инстинктам. И сейчас инстинкт подсказывал ей, что у девушки с рыжими, как у ведьмы, волосами, которая живет одна-одинешенька там, наверху, где все умирали и никто не рождался, должна быть какая-то тайна. Грязная, скабрезная. Муж, откровенные фотографии или (а вдруг?) наркотики.

Но в то утро Эмилия, проходя мимо, не знала, да и не могла знать, какие мысли роились в голове Медузы Горгоны. Даже представить себе не могла всю эту неустанную работу, выжатый до капли интернет. Эмилия боялась, что кто-то начнет расследование, но верила, что этим кем-то могу быть только я, человек, непосредственно заинтересованный. Базилио вряд ли. А кто еще?

Они подошли к «Страшному суду», наполовину скрытому строительными лесами. Сквозь витражи едва пробивался серый зимний свет.

Риккардо молча рассматривал стену. Наконец негромко, но с гордостью сказал:

– Вот это да! Я не верил.

Эмилия обрадовалась. Она знала, что хорошо поработала над этой группой грешников, помогла им, бедолагам, выбраться из-под копоти, но слова отца были наивысшей похвалой. Конечно, это не только ее заслуга. Базилио давал ей ценные советы. Сидя высоко на лесах среди крылатых херувимов и купаясь в божественном свете, он хвалил ее, кивая, как сейчас отец, побуждал очищать, удалять грязь и копоть, достигая чистоты. Чистоты?

Помни, кто ты есть на самом деле, – сказала она себе.

За их спинами пели «Отче наш». Из нестройного хора голосов как будто сочилось раздражение верующих в адрес этих двух невежд, которые не молились, не причащались вместе со всеми, а стояли и о чем-то толковали, кивая на фреску, как в музее.

Риккардо разглядывал мелкие детали. Хвалил дочь, удивляясь и радуясь, а Эмилии почему-то вспомнилось далекое лицо матери, на которое она смотрела, сидя за столом в гостиной. Второй или третий класс начальной школы. Напряженные мышцы, сжатые зубы. Даже логопедические занятия не помогали.

Застывшими туманными вечерами, с выключенным телевизором, в тягостной тишине их небольшого дома, встроенного в ряд других таких же домов, мама слушала, как Эмилия читает, вернее, бормочет, спотыкается, перескакивает с одного слова на другое. Мама старалась улыбаться, чтобы скрыть душевную боль. Их дочь, их единственная дочь. Какое разочарование.

Эмилия помнила, как отец приходил домой в восемь вечера, а ужин был не готов, мать и дочь все еще сидели над раскрытыми учебниками. Мама была учительницей, она знала, как вести себя с детьми: не терять терпения, не кричать, не выходить из себя. Только перед ней был не абстрактный ребенок, а ее собственная дочь. Никакого результата. Даже по математике. Сколько будет семью два? Это же очевидно, как то, что ночью темно, а днем светло. Но дочь молчала. Все безуспешно. «Почему ты не можешь запомнить? Не понимаешь?»

От этих упрямых, гневных вопросов Эмилии становилось только хуже. Чернота снаружи. Чернота внутри. Слова, цифры сливались в плотный, непонятный поток горячей лавы, в которой она тонула. С одной лишь мыслью: даже мама, которая занимается благотворительностью, которую все уважают и любят, даже она теряет со мной терпение!

Действительно, после долгой борьбы улыбка сходила с лица Чечилии, на нее накатывал гнев, разочарование: Я тебя, черт возьми, родила! Я и твой отец. Ну почему ты такая?

Нет, она не произносила этих слов. Но смысл был таким. Невысказанный. Между строк. Эмилия сидела оглушенная, безвольная, как сломанная кукла. Но тут из студии возвращался архитектор с упаковкой свежих тортеллини и целовал их обеих. «Все, хватит. Не выучила? Выучит потом».

Риккардо с Эмилией снова поднимались по тропе, но теперь каштаны были занесены снегом. Голые ветви перепутались корявыми мотками. Отец устало тащил чемодан, а Эмилии приходилось сбавлять скорость, чтобы не оставлять его позади, хотя она несла две сумки с провизией, где лежала – она заметила – упаковка свежих тортеллини.

– Не беги так! – взмолился запыхавшийся Риккардо.

Они не дошли и до часовни.

– Дай мне чемодан, – сказала Эмилия, – я хожу этой дорогой два раза в день, пять дней в неделю.

– Перестать, я еще не старик, – отказался Риккардо.

Эмилии вдруг захотелось спросить, есть ли у него в Равенне кто-то – подруга, любовница, которая в какой-то степени заменила мать в этом ставшем огромным пустом доме. Может, она приходит изредка на ужин или по выходным. Впервые Эмилия осмелилась сформулировать это в своей голове, но не нашла смелости спросить.

Риккардо, напротив, собирался задать ей похожий вопрос. Она шли молча, под ногами похрустывала соль, которую мы с Эмилией разбрасывали, расчищая по воскресеньям снег. Мое имя витало в воздухе, они это чувствовали. Отец ждал подходящего момента. Дочь обдумывала, как преподнести информацию. Им обоим не хватало опыта в этом деле. Парочка ухажеров в лицее проложила бы путь остальным, но возможности потренироваться Инноченти были лишены.

– Ну, – решился Риккардо, – когда ты меня с ним познакомишь?

Эмилия ускорила шаг.

В «интернате», разочаровавшись в Эмануэле, она жила фантазиями однажды встретить парня, такого же, как она сама, который тоже рос в «условиях строгого режима» под лязганье огромных ключей – ключей Аида на шее у Цербера. С этим парнем они будут понимать друг друга с полуслова, не потребуется никаких объяснений: ставни будут всегда открыты, и телевизор будет работать всю ночь. Если подумать, не такая уж это несбыточная мечта: большинство парней ее подруг неоднократно попадали в «интернат» и выходили оттуда. Перезваниваясь, обсуждали статьи уголовного кодекса так легко и непринужденно, что вполне могли бы учиться на юридическом факультете. Джада, окончившая только среднюю школу, поправляла адвоката. Иностранка Афифа знала законы Италии лучше, чем любой коренной гражданин. А Марта долго не могла выбрать между молекулярной биологией и юриспруденцией. В итоге выбрала молекулы: они были надежнее законов. «К тому же, честно говоря, меня от судебных процессов уже тошнит».

Отец не стал останавливать Эмилию. А она по мере приближения к Сассайе успокаивалась. Страхи, преследовавшие ее в Альме, стали слабее, а потом и вовсе исчезли. Стволы деревьев и камни, ущелья и тишина – та бескрайняя тишина, которой ей так не хватало среди криков, разговоров, вечно работающего телевизора, звона ключей, шипения раций, – помогали ей стать новой, возможной.

Она не встретила парня, похожего на нее. Встретила невинного, жертву. Так получилось. Жизнь не спрашивает разрешения, не дает себя программировать. Более того, любит поиздеваться.

Эмилия остановилась: шагов отца не было слышно. Она положила сумки с рождественскими угощениями под висящей в пустоте табличкой «САССАЙЯ, РАЙОН АЛЬМЫ». Села на большой валун и задумалась.

Обязательно знакомиться? Даже если они не обручены и не собирались обручаться? Ведь партнеры должны знать друг о друге все, или, по крайней мере, минимум правды: хотя бы место рождения и фамилию.

Она сказала, что ее фамилия Морелли. Украла ее у Риты. И, совершая эту кражу, ненавидела итальянскую бюрократию, которая до сих пор не разрешила ей сменить фамилию. «Как вы не понимаете? – кричала она. – Если у дверного звонка будет написано „Эмилия Инноченти“, я никогда не смогу нормально жизнь!» – «Почему же? – ответила ей очкастая, невозмутимо-серая маска Бюрократии. – Какой нормальной жизни вы ждете?»

Бруно никогда не смирится с этим. Ожидая отца на тропе, ведущей в Сассайю, она вспоминала то воскресенье, когда мы слушали радио на кухне у Иоле. В новостях рассказали о матери, которая оставила дома полуторагодовалую дочь, и та умерла от голода и жажды. Мать просто ушла, ушла трахаться со своим ухажером. Шесть дней и шесть ночей малышка лежала одна в своей кроватке, в собственных экскрементах, грызла поролоновую подушку в отчаянной попытке спастись.

– Электрический стул. – Эмилия вспомнила, как я с ложкой в руке, которой мешал соус, повернулся к ней. – Я не сторонник смертной казни, но в некоторых случаях да, лучше ввести ее снова.

Эмилия почувствовала, как сжался ее желудок. Она молча кивнула и продолжила разминать вилкой ньокки. Ее затошнило.

Радио добавляло подробностей. К передаче подключились ученые психологи: Механизмы психики. Диссоциация. Мать ребенка сама была брошена матерью. Они искали объяснение. Но его не существует. Если человек – чудовище, чего вы хотите? Что еще нужно? Вы пытаетесь оправдать ее? Неужели? Это отвратительно! Оправдать девочку из Равенны? Она – чудовище!

Эмилия побежала в ванную. Наклонившись над унитазом, она поклялась: «Я никогда ему не скажу. И если, чтобы быть с ним, надо притворяться, что я – это не я, то готова». Я тем временем выключил радио и постучал в ванную, удивленный и ничего не понимающий.

– Эмилия, ты в порядке?

Нет, я гнилая. Бруно – хороший человек, сказала она себе, он не принадлежит к армии тех, кто кричит: «Выбросьте ключ!» Но даже он сказал это: электрический стул. У него убили родителей. Хорошо, это было непредумышленное убийство. И все равно он – пострадавшая сторона.

А она? Она – вот эта блевотина.

На тропе появился Риккардо. Кашемировое пальто расстегнуто, на лбу бисеринки пота. Поравнявшись с Эмилией, он поставил чемодан на землю и присел на валун рядом.

– Старею, – признался он.

Эмилия смотрела на белый пейзаж перед собой. Где-то под землей тихо дышала жизнь. Животные спали в своих норах. Время свернулось в теплой, невидимой пещере.

– У тебя кто-нибудь есть? – спросила Эмилия, не поворачивая головы. – Кто все знает, но все равно с тобой?

Риккардо помедлил, провел рукой по волосам.

– Да.

– И как давно?

– Три года, но мы знали друг друга и раньше.

– Она из Равенны?

– Да.

– Значит, она в курсе?

Риккардо вздохнул, как будто дело не в этом. Небо опустилось так низко, что просочилось сквозь деревья и затопило их, сырое, холодное.

– Вы с ней обсуждали? – настаивала Эмилия.

Отец оперся обеими руками о колени, готовясь к тяжелому разговору, в котором он изначально проигрывал по всем статьям.

– Можно быть вместе и никогда не вспоминать о прошлом? – Эмилия повернулась к отцу, ее неподвижные темно-зеленые зрачки чуть шевельнулись, как заросшая тиной поверхность пруда, по которой пробежала рябь. – По-твоему, это возможно?

– Это очень тяжело.

Риккардо положил руку на ее колено и осторожно сжал его.

– Слушай, пап, этот парень ничего не знает. И не должен ничего знать. Вообще-то он не парень, он старше меня. Он не поймет, не смирится. Я в этом уверена.

– Эмилия… – перебил ее отец.

Можно ли говорить о чувстве вины, когда тебе шестнадцать?

Одинаково ли чувство вины у взрослых и подростков?

И если подросток еще не взрослый, кто и что влияет на его чувство вины?

– Ты за все заплатила, – спокойно сказал ей Риккардо, – запомни это. Ты перевернула эту страницу. Если он тебе дорог, этот парень, когда сможешь, когда захочешь, расскажешь ему все. И он, узнав тебя, будет видеть тебя такой, какой вижу я.

Глаза Эмилии наполнились слезами.

– Я очень горжусь тобой, Эмилия.