Первый снег припорошил черепичные крыши, голые ветви буков и каштанов, темные проулки Сассайи, в которых затвердел наледью, тонкой и прозрачной, как стекло.

Эмилия то и дело поскальзывалась. Шлепалась на задницу и смеялась, смеялась. Этой наледи ей было достаточно: она ликовала! В двух майках, тенниске, флисовой толстовке, куртке и непромокаемых штанах она катилась вниз с крутого холма в месиво из опавших листьев, освещаемая солнцем, топившим снег, и кричала как ненормальная.

Скрестив на груди руки, я наблюдал за ней сверху. Скатившись на лужайку, она вставала на ноги, бежала обратно и снова съезжала вниз; неутомимая, как мы в детстве. «Иди сюда! – кричала она. – Оттянись, старый сыч!» Я стоял в одном шерстяном джемпере и улыбался, но «оттягиваться» не собирался.

Должен сказать, что мы были счастливы. Ведь это правда. В те ненадежные, холодные дни я рассказывал про прилагательные в школе, а она в церкви, в пятистах метрах от меня, в шерстяной кофте Иоле под зимней курткой, рисовала херувимов.

Мы были счастливы, когда вечером в пятницу ехали на моем «сеате» в торговый центр, делали покупки, почти как обычная пара. Эмилия толкала тележку, удивляясь, что больше не продают булочки, которые она любила в детстве, и поражаясь обилию новых продуктов. Я тем временем набирал муку, крупу, томатный соус, спрашивая себя: «Когда ты в последний раз ходил за покупками?» Я затаривался сахаром и другими товарами долгого хранения, которые нам приходилось, потея и проклиная все на свете, тащить вверх по горной тропе.

Мы были счастливы, когда сидели вечером на кухне у печки. Ели обычный суп с лапшой, пили вино и, хмельные, сплетались на диване, не добравшись до кровати наверху. И по воскресеньям, когда ходили в лес за дровами: я рубил ветки, она курила свой «Винстон». И утром в понедельник, когда будильник звонил в шесть, в камине серела остывшая зола, в моей или ее комнате было холодно, как в пещере, на окнах – морозные узоры, а мы лежали под одеялом, согревали друг друга теплом, она упиралась задницей мне в живот. Мы оба крепко держались за эти спасительные мгновения.

Да, мы были счастливы те несколько недель, когда я старался ни о чем ее не расспрашивать. Но меня точил червячок. И я знал, что время – сволочь.

Следующий снегопад не заставил себя долго ждать. Снег выпал тайком, в ночь на субботу в середине декабря. И когда Эмилия проснулась утром в моей постели, поздно, потому что был выходной, я услышал, как она тормошит меня.

– Бруно, посмотри! Все вокруг белое.

Я открыл глаза. Она повернулась ко мне, бледная, освещенная молочным светом, проникающим сквозь занавеску.

– Все, представляешь! Все вокруг белое!

Я-то привык, а она – нет. Когда снег выпадал по-серьезному, Сассайя исчезала. Она превращалась в ничто, в пустоту посреди горы. И казалось, что остального мира не существует, что мы вольны делать что угодно. «Все равно никто не видит» – любимая фраза Эмилии. Поцеловать меня в переулке, помочиться прямо на тропе, стянуть с меня брюки у каштана.

Только в то утро она добавила:

– Я никогда не была здесь зимой.

Она пробормотала это тихо, безотчетно, ослепленная потерявшей очертания белой Сассайей за окном.

На мгновение, всего на одно мгновение, мельком, как в бреду, я увидел маленькую девочку с непослушными рыжими волосами, заплетенными в две косички. Россыпь веснушек на щеках. Джинсовый комбинезон. На площади, за руку с Иоле, которую, в отличие от маленькой девочки, я хорошо помнил. Она разговаривала с женщинами, что-то рассказывала им. Церковь была открыта. Может, в честь праздника Успения? У Иоле было много родственников, разбросанных по всей Италии, они приезжали к ней на каникулы, гостили здесь неделю или две, играли вместе с нами.

Неужели я знал Эмилию раньше?

Вопрос прозвучал в голове так неожиданно, что у меня сразу онемело все тело, до такой степени, что я с трудом шевелил руками и ногами и не мог дышать. Она тем временем побежала одеваться. Я тоже встал и пошел на кухню, в груди будто камень лежал, завтракать совсем не хотелось. Она надевала перчатки, шарф, шапку. Ей было невтерпеж! Не успел я сравнить ее тридцатилетнее лицо с тем промелькнувшим образом, как она уже распахнула дверь и, раскинув руки, плюхнулась прямо со ступенек на снег.

Я решил, что память сыграла со мной злую шутку. Насыпал кофе в кофеварку и нарезал хлеб. Снежная тишина Сассайи давила на слуховой нерв: идеальный звук небытия. Нарушенный в то утро смехом Эмилии. Ее восторг был таким бурным, что я невольно задавался вопросом, почему ресторан, супермаркет, бутылка вина, снегопад оказывают такое воздействие на человека в ее возрасте. Вскоре на шум явился Базилио – в галошах, фетровой шляпе, с лопатой в руках, он решил проверить, все ли в порядке.

Эмилия бросала снежки в мои окна.

– Выходи, если не боишься!

Мне нравилось, когда она так дурачилась. Я уже не мог спать без нее, ужинать без нее, скучал по ней в школе, в те редкие часы, которые мы проводили порознь. Но эта фраза – «Я никогда не была здесь зимой» – пульсировала в моей голове, от нее становилось холодно, темно, и даже ежевичное варенье, которое я приготовил летом, казалось кислым.

Снежки перестали ударять о стекло. Я услышал извиняющийся голос Эмилии:

– Я тебя разбудила?

А голос Базилио ответил:

– Ну что ты, я каждое утро встаю в пять.

Я приоткрыл дверь и выглянул на улицу. Странно было видеть их вместе, закутанных, утонувших в снегу. Спросил, не хотят ли они кофе. Базилио согласился и направился к дому, поеживаясь от холода. Эмилия была в замешательстве: в его присутствии она хотела соблюдать приличия. Но он сказал:

– Иди, веселись.

И она, словно только этого и ждала, снова и снова падала в снег, скатывалась с лестницы, сгребала руками белый пух. Какое-то время мы стояли и смотрели на нее как завороженные, потом Базилио прислонил к стене лопату, и мы пошли в дом.

Кофе уже закипел. Я поставил кофейник на подставку в центре стола. Базилио снял галоши, пальто и сел. Мы пили кофе в тишине, нарушаемой лишь возгласами и шагами Эмилии – единственными звуками в этом белом безмолвии.

– Оживила немного твой быт, да? – сказал Базилио, поставив чашку и кивнув в сторону улицы.

У меня запылали щеки.

– Не говори никому, пожалуйста.

– Да кому я могу сказать? – Он улыбнулся.

Мы не были друзьями. Мы всего лишь делили на двоих пространное одиночество Сассайи. Он был единственным обитателем этого местечка до того, как здесь оказался я, вернувшись, а точнее, сбежав из Турина. Помню, в один из первых вечеров – я еще не распаковал вещи и если не бегал туда-сюда по долине как безумный, то обычно валялся в постели при закрытых ставнях и таращился в темноту, – так вот, Базилио стучал в мою дверь так громко и настойчиво, что минут через двадцать я все-таки слез с кровати.

Он прекрасно знал мою историю.

– Бруно, выбери себе другое место, – сказал Базилио.

Я думал, он не хочет, чтобы я ему мешал, но на самом деле это я не хотел, чтобы он был рядом.

– У меня нет другого места, – ответил я.

Базилио не сдавался:

– Возьми карту мира, закрой глаза и ткни куда-нибудь пальцем. Париж, Куба, Япония… Мир огромен, у тебя полно возможностей.

Я решил послать его к черту.

– Почему бы тебе самому не воспользоваться этими возможностями?

Мне было так плохо, что я даже не устыдился своей грубости по отношению к старику.

– Мой поезд ушел. А ты еще молод.

– Хочешь, чтобы я покончил с собой? – крикнул я ему прямо в лицо.

И он ушел, покачивая головой с такой горечью, как будто поговорил с сыном.

Десять лет спустя Базилио смотрел на меня с радостью, какой я никогда не видел на его лице.

– Ты был прав, – продолжил он со свойственной ему неторопливостью, – у нее определенно талант, она усердно работает.

– Я рад.

– Мы доведем до ума церковь в Альме, восстановим храм в Новелле – там совсем руины, а потом в Донато, мою любимую.

– Не слишком ли много для Эмилии всех этих церквей? – не сдержался я, язвительно усмехнувшись. – У нее определенно аллергия на религию.

Базилио вдруг посерьезнел, я бы даже сказал, посуровел.

– Никто не знает Бога лучше, чем она.

Он встал. Надел галоши, пальто, шляпу. Ушел, даже не поблагодарив за кофе. А я остался сидеть в полной уверенности, что я здесь единственный, кто чего-то не знает.

– Папа, тебе не понять.

– Ты застрянешь там из-за снегопада. Я видел прогноз погоды.

Эмилия стянула зубами перчатку, чтобы крепче удерживать телефон.

– Да плевать, это просто рай. Как будто ты в облаке, идешь и не знаешь куда. В любом случае, – добавила она язвительно, – если застряну я, то и мой работодатель тоже.

– Очень мило! – Обеспокоенный тон Риккардо сменился радостным. – Раз уж пошел снег и тебе нечем заняться, я бы на твоем месте воспользовался моментом и поискал в интернете что-то более стабильное… на следующий год.

Хорошее настроение Эмилии как рукой сняло. В кои-то веки она позвонила ему, хотела показать себя хорошей дочерью. Она сидела на сугробе на опушке леса, там сигнал связи был лучше.

– Тебе ничем не угодишь! – вспыхнула она негодованием. – Я реставратор, это круто! Чего тебе еще надо?

– Бессрочный контракт, работа, которая гарантирует серьезный доход, пенсионные отчисления…

– Но ведь ты не хотел, чтобы я сюда приезжала! А теперь вспомнил о пенсии? Какого черта? Когда закончим в церкви, перейдем на виллы. Маляры зарабатывают кучу денег.

– Признаюсь, не о таком я мечтал для тебя…

С верхушки сосны внезапно сорвалась сорока, прочертив зеленую полосу в ровной белизне.

– Интересно! – Эмилия отшвырнула перчатку. – Два месяца назад я жила в этой проклятой общине в Пьяноро, без счета в банке, без телефона, без документов, а теперь у меня есть работа, я занимаюсь тем, что мне нравится, чему я училась. Но, в конце концов, даже если бы я доила коров, это можно было бы считать успехом.

– Я должен носиться с тобой как с ребенком? Радоваться любому шагу вперед, потому что это лучше, чем было раньше?

– Именно так.

– Я знаю, ты способна на большее. Тебя устраивает быть на подхвате у маляра?

Эмилия почему-то вспомнила, как отец приходил в «интернат» на свидания. Самый элегантный из всех. Самый вежливый. Всегда подтянутый. Инопланетянин.

Комната, выкрашенная в пастельные тона, желтые и розовые, а по углам среди цветов порхали бумажные бабочки, как в детском саду. Четыре голубых стола, тоже детсадовских, и четыре деревянных стула у каждого – для встреч с родственниками, не больше трех посетителей за раз.

Ее отец был похож на Ричарда Гира, попавшего в чужой фильм. Он садился, слегка подтянув на коленях кашемировые брюки, демонстрируя синие носки из шотландской пряжи и начищенные до блеска туфли. Великолепный погрудный портрет за голубой школьной партой. С годами отец, конечно, старел и седел, ведь время не щадит никого. Однако Риккардо Инноченти всегда оставался собой. Преодолевая преграды, он сосредоточился на главном – на оставшейся в его дочери крупице добра и ее будущем.

Эмилия вспомнила, как на отца оборачивались другие родители, сидевшие за соседними партами. Матери в цветастых платках, отцы в спецовках, испачканных известью или краской, сестры и братья в стареньких джинсах и поношенных кроссовках. Эти родители просили дочерей больше есть, потому что находили их худыми, или вернуться в школу, чтобы получить аттестат, или терпеть, потому что дома ждет младший братишка: «Он так скучает по тебе, всегда спрашивает, как ты», или сын: «У него выпал зубик, он так смешно шепелявит»; рассказывали новости типа: «Мы наконец-то получили муниципальное жилье», или «Мы купили тебе выпрямитель для волос, ты о нем так мечтала; когда вернешься, увидишь, он ждет тебя в твоей комнате», или: «Дядю посадили, представляешь? Из-за каких-то тридцати грамм. Где справедливость?» Эмилия завидовала всем, с кем так говорили. Отец же всякий раз зудел, что надо послать ее рисунки в журнал по искусству, надо подумать об университете, а она огрызалась: «Ты что, не понимаешь, где я, черт возьми, нахожусь?»

Риккардо, конечно, понимал, но казалось, эти обстоятельства никак не компрометировали ни жизнь, ни вечность. Каждый раз он приносил Эмилии в мягких обложках – твердые были категорически запрещены – книги Буццати, Кассолы, Эриха Фромма («Бегство от свободы», представьте себе!), а она регулярно дарила их библиотеке «интерната» на радость людям вроде Марты, которую навещал лишь адвокат и которой ничего не оставалось, как мастурбировать да читать.

– Похоже, ты никак не можешь смириться с тем, что твоя единственная дочь не сделает карьеру, не выйдет замуж, не подарит тебе внуков, что она думает только о том, как бы выжить в этой дыре, а если получится, то само по себе это будет огромным достижением. Между прочим, – Эмилия уже разошлась, – знаешь, что Мириам покончила с собой?

Повисло долгое молчание. Эмилия решила, что ей удалось взять верх.

– Не знал… Мне очень жаль Мириам, – искренне сказал Риккардо. – Я отправлю соболезнования и цветы ее семье.

Однако тут же принялся за свое, потому что такой уж он был – несгибаемый.

– Позволь тебе напомнить, что Марта живет в Милане и у нее отличная работа.

– Зачем ты сравниваешь?

– Не сравниваю, а привожу пример. То, чем ты занимаешься, неплохо для начала, согласен. Но я хочу сказать, нельзя на этом останавливаться. Жизнь может предложить тебе новые возможности.

Почему-то родители часто настаивают на своем, не желая видеть детей такими, какие они есть. Не сдаются, ожидая, что дети реализуют их мечты, отказываются признавать их слабыми, потерянными и очень часто не слишком удачливыми.

Отец Эмилии был крупным архитектором. Имел репутацию честного, уважаемого человека, его знали за рубежом. На этом заострили внимание газеты. Журналистам очень нравилось обсуждать превратности судьбы: такой авторитетный господин – и вот вам, пожалуйста… Что у него за дочь!

– Знаешь что? Я больше не буду тебе звонить.

– Ты очень болезненно реагируешь на конструктивную критику.

– Да пошел ты! Я просто хотела сказать, что здесь до хрена снега, он прекрасен и я отрываюсь за тот раз… когда он выпал, а нам даже на минуту не разрешили выйти во двор его пощупать. Потому что у нас не было соответствующей одежды и мы могли заболеть. – Эмилия передразнила охранницу, которую не переваривала. – Мы смотрели на снег из окна, злые как черти. Нас выпустили, только когда он растаял. Так что теперь я наверстываю упущенное, с процентами, – повторила она любимое выражение Марты, – а ты капаешь мне на мозги.

– Таков мой отцовский долг, дарлинг. – Риккардо рассмеялся.

Эмилия тоже засмеялась, вставая с сугроба. Чего у них не отнять, так это способность смеяться в ситуациях, когда другой отец и другая дочь наложили бы на себя руки. В этом заключалась их тайная сила – в способности упасть, заплакать, а потом рассмеяться через слезы. «Знаешь что? Давай не будем копать вниз, а попробуем прорыть боковой туннель и посмотрим, куда он приведет», – сказал ей отец в тот день после вынесения приговора.

– Когда ты приедешь? – спросила Эмилия.

– Двадцать третьего или двадцать четвертого утром. Думаешь, тропу не занесло?

– Мы расчистим, не беспокойся.

– Мы – это кто? Ты и Базилио? Этот старик с ревматизмом?

– Тут, в Сассайе, есть еще один житель… – Голос Эмилии стал смущенным, хриплым. Риккардо это сразу заметил.

– Ты ничего мне не говорила… Парень?

– Вроде того, – пролепетала Эмилия.

– Ты имеешь полное право на нормальную жизнь.

У нас накопилось столько грязного белья, что, несмотря на снег, в выходные нужно было заняться стиркой. Я уминал белье в старой бабушкиной корзине, когда вернулась Эмилия – промокшая насквозь, злая, а может, встревоженная. Хлопнула дверью, бросила мобильник на стол. Не раздеваясь, уселась на диван.

– Что случилось?

– Ничего. – Она сердито ткнула пальцем в корзину. – Уж не хочешь ли ты стирать в такую погоду?

– Да, пока снова не пошел снег.

– Ты больной?

Она отошла далеко к опушке, и я толком ничего не расслышал, хоть и приоткрыл окно, но было ясно, что перемены в ее настроении как-то связаны с телефонным звонком.

– Пипец! Что, здесь ни у кого нет стиральной машины? – раздраженно спросила она.

– Может, у каких-нибудь дачников, приезжающих на лето из Турина или Милана, – невозмутимо ответил я.

– А мы почему не можем купить? Ненавидим прогресс? Ты старик, дряхлый старик! И внутри, и снаружи.

Сохранять спокойствие, самообладание, не повышать голос, не реагировать на ее выпады и вспышки гнева. Я старался.

– Если хочешь, купим. – Я взвалил корзину на плечи. – Конечно, доставка ударит по карману… Но можем взять напрокат парочку мулов.

Эмилия стянула с себя шарф, куртку, ботинки и прорычала в мою сторону:

– У тебя есть отец?

Я вышел. Прихватил с собой молоток, чтобы разбить ледяную корку, которая наверняка образовалась, и побрел к мойке.

Так уж Эмилия была устроена. Она могла быть веселой, нежной, чувственной, распутной, а через минуту жаждала сровнять с землей все живое, и тебя в том числе, так ее корежило от ненависти.

Я ударил молотком по ледяной корке, от проруби лучами разбежались трещины. Замочил в ледяной воде белье, накопившееся за полтора месяца, ее и мое. Полтора месяца секса каждую ночь, а мы практически ничего не знали друг о друге. Наблюдали за словами, предметами, привычками из наших прежних жизней, к которым, как к старым реакторам Чернобыля, не подступиться.

Это нелегко. Не задавать безобидных вопросов типа: где ты родилась? Подозревать, что любой ее ответ – обман. Когда я имел дело с хорошей Эмилией, я убеждал себя, что все хорошо. Но когда в ней просыпалась стерва, мне хотелось залезть в ее сумку и достать удостоверение личности: фамилия, место рождения, место жительства.

В тот день 19 декабря наше счастье было хрупким, как лед.

Я подцепил палкой наволочку и тычками, как будто хотел убить ее, затолкал вглубь под белье.

Неожиданно появилась Эмилия. Я сосредоточенно намыливал, тер и полоскал белье. Она шла по снегу, ступая в оставленные мной следы. На ее лице играла смущенная улыбка. Она склонилась над мойкой.

– Какого хозяйственного мужчину я себе нашла!

– Не знаю, Эмилия, смогу ли я.

– Сможешь что?

Она продолжала улыбаться, а я был чернее тучи.

– Просто трахаться, и все.

Она присела на поросший мхом каменный край мойки. Погладила его покрасневшими пальцами с ярко-синим лаком на ногтях.

– Обсуждали кое-что с отцом. Прости, ты тут ни при чем.

Я продолжал мылить, тереть, полоскать. И старался не смотреть на Эмилию.

– Просто он приезжает через несколько дней, останется тут до Нового года, и это меня бесит. Жить вместе, пользоваться одной ванной. Даже не знаю, где он будет спать и что делать с тобой… Придется тебе влезать в окно, спускаться по связанным простыням. – Она расхохоталась. – И еще Рождество. Рождество – это ужасно.

– Да уж…

Зимняя запятая.

Возможно, именно из-за Рождества я и разозлился, на меня вдруг накатило. А может, я понял, что, несмотря на страсть, на чувства, мы долго не сможем жить вот так, как шпионы. Как два человека без семьи, без истории.

– А давай сыграем в игру? – Я отложил простыню и посмотрел на Эмилию. – Сначала я расскажу тебе кое-что о себе, а потом ты – мне. Только правду. Идет?

Ее взгляд тут же затуманился, улыбка исчезла с губ. Мой тон был крайне агрессивным, напористым, не терпящим возражений, так что Эмилия стушевалась и кивнула.

– Ответ: нет, – начал я, – у меня нет отца. И матери тоже. Как ты могла заметить, мне никто не звонит, никто ко мне не приходит, мне не нужно тебя прятать и некому тебя представить.

Я оперся замерзшими руками о каменный край мойки. Смотрел Эмилии прямо в глаза, в ее непроницаемость, которую начинал ненавидеть.

– За всю жизнь я рассказывал эту историю лишь дважды. Один раз в полицейском участке и один раз в суде. – Я заметил, что она вздрогнула. – Я скорее выстрелил бы себе в рот, чем повторил бы ее снова.

Небо было белым и неподвижным, неотличимым от земли. Кое-где можно было различить дымовые трубы или стены домов. Короткие, оборванные линии, не имевшие больше никакого смысла, словно висели в этом небытии.

– Но за жалкий кусочек твоей правды, Эмилия, я готов рассказать тебе свою.