– Об этом писали в газетах, говорили по телевидению. В Сассайю даже приехала съемочная группа – целое событие! Журналистка была очень красивая, волосы уложены в пышную прическу. Не понимаю, как она смогла подняться сюда на каблуках, наверное, переоделась потом. Не знаю даже, почему я так хорошо ее запомнил. Она во что бы то ни стало хотела взять интервью у меня и моей сестры. С ней был оператор, металлист в футболке с принтом AC/DC, он ее беспрекословно слушался. Они сидели перед нашим домом и ждали, даже когда стемнело. Шакалы.

Я вздохнул.

– Через три горы отсюда, километров пятнадцать на машине, есть канатная дорога. Ее построили в 1952 году, она соединила церковь Сан-Джузеппе с ледниковым озером и альпийским приютом на вершине горы Стелла. Мои родители были влюблены в горы…

Я снова вздохнул.

– Каждое воскресенье, каждый праздник мы надевали походные ботинки и шли в горы, бросив в рюкзак бутерброды. Отец всегда говорил, чтобы что-то понять, нужно подняться выше леса, почувствовать тяжесть неба над головой. Что этим скалам тысячи лет, и если подумать об этом, понимаешь пустяковость своих проблем.

Отец был каменщик, мама – домохозяйка. Простые люди, в университетах не учились. То, что я был отличником в школе, сначала удивляло их, но потом они решили поверить в меня. Мы были настолько обычной семьей, что вряд ли могли вызвать чью-то зависть или восхищение. Мы никому не мешали, ничем не выделялись. Я, как выяснилось позже, надежд не оправдал. Мы не были богаты, мои родители ссорились и любили друг друга. Для мироздания наше существование не значило абсолютно ничего. И все же, – я повернулся к заснеженным вершинам, – сейчас я знаю, мы были счастливы.

Стелла не видна из Сассайи, ее не разглядеть даже с вершины Кресто в самые ясные дни: рельеф местности из сострадания преподнес мне такой подарок. Но каждый день, каждую минуту я думаю о том, что она там. Неподвижная, как любая гора.

В то воскресенье 26 августа 1990 года в восемь тридцать пять утра мы купили билеты и встали в очередь, чтобы подняться на фуникулере. Неподалеку был бар, где мы только что сидели. Второй завтрак, кофе и круассаны, я даже помню, какие именно: пустой у сестры и с шоколадом у меня. Мы все зашли в кабину. Заметь, все! Сначала какие-то люди с белокурым мальчиком, которого, как я потом узнал, звали Томас, ему было пять лет, он был из Бусто-Арсицио; потом мои родители и мы сестрой, за нами пожилая пара. Как бы я хотел, чтобы эти две минуты продолжались вечно!

На маме была зеленая кепка с козырьком, волосы стянуты в хвост, она выглядела молодо и дерзко. Отец возился с объективом фотоаппарата, который висел у него на шее. Они подошли к переднему стеклу кабины, откуда открывался прекрасный обзор. Пожилая пара вошла последней. Сезон заканчивался, людей было немного. Отец и мама обхватили друг друга за талию, улучив минуту близости. Я был угловатым, неуклюжим подростком, без малейших признаков растительности на лице. Сестра вечно дразнила меня, говорила, что мои носки – кладбище токсичных отходов. Персонал, обслуживающий фуникулер, выполнял привычные действия – день за днем, годами и десятилетиями. Мама повернулась ко мне. Обнимая одной рукой отца, вторую положила мне на плечо, словно проверяя, здесь ли я. Или чтобы показать, что она рядом и по-прежнему любит меня, хотя я вырос и стал странным мужчиной-ребенком, стеснительным, с хриплым, ломающимся голосом. Она погладила меня по щеке. Я смущенно отпрянул. Она рассмеялась. Это был самый драгоценный момент в моей жизни, но тогда я не знал об этом.

Мы все стояли и ждали. Персонал фуникулера ждал, не придет ли кто-то еще. Нас было одиннадцать человек, а кабина вмещала тридцать. И вдруг Валерия ударила себя кулаком по лбу и закричала: «Боже! Я забыла свой рюкзак в баре, в туалете».

Я повернулся к Эмилии: она все еще была здесь. Неожиданно спокойная, уставилась на меня глазами-ледышками. Мойка и простыни тоже были на месте. Мы находились в Сассайе, в которой не осталось обитателей, а на дворе стоял 2015 год.

– Пустяк, если подумать. Какой-то рюкзак. Рюкзачок девчонки, в котором чего только нет… записки от парня, тампоны, может быть, дешевое колечко из пасхального яйца-сюрприза. Я фыркнул: «Как всегда!» Мама сказала: «Так беги за ним, давай, скорее! Потом поднимешься». Она повернулась ко мне. На ней была красная футболка и джинсовые шорты до колен: моя мама, никто не любил меня больше, чем она. «Сбегай с сестрой, успеете потом на девять». Валерия побежала. Я нехотя поплелся за ней, и только потому, что мама велела. Сестра не нуждалась в компании. Она старше меня на шесть лет. Но я послушался, потому что был послушным. Почему я не заупрямился, не ответил, что это ее рюкзак, ее проблемы?

Если подумать, ерунда: какой-то рюкзак.

Валерия бежала, а я тащился сзади и ворчал. С некоторых пор наши отношения изменились: у меня началась линька. Ей было семнадцать, у нее появился парень. Я ненавидел их поцелуи и собственное тело. Она вечно запиралась в ванной, ее секреты меня бесили, особенно в тот день. В то воскресенье. Она не хотела идти с нами, хотела встретиться со своим парнем. И что у нее такое важное там, в этом рюкзаке, спрашивал я себя. Может, прокладки, если у нее менструация? В голове у меня крутились эти идиотские вопросы, кабина тем временем начала подъем, Валерия забежала в бар, а я был ни по эту, ни по ту сторону детства.

Я остановился у бара, решил подождать сестру на улице. Обернувшись, увидел, как поднимается кабина. Увидел, что родители по-прежнему обнимают друг друга и смотрят через стекло. Уже не на горы, а на нас. На меня. Они махали мне рукой.

Прошло двадцать пять лет, а я все еще не мог плакать.

Понять. Принять.

– Кабина проехала метров десять, и я увидел, что она падает.

Сегодня, когда я пишу это, я знаю, что Эмилия потеряла мать. Она умерла от рака груди, когда Эмилии было тринадцать, – примерно в том же возрасте я стал сиротой. В то снежное утро у мойки она еще ничего мне не рассказала, но каким-то образом я знал об этом с первой минуты.

Дело в том, что где-то со средней школы приходится отделяться от родителей: критиковать их, видеть в них обычных людей, ослаблять их влияние на тебя. Но если в этом возрасте их потерять, отделиться от них уже невозможно. Невозможно ослабить их влияние. Невозможно вырасти.

Эмилия смотрела на меня настороженно, не решаясь подойти ближе.

Я тоже знал это: выжившие неприкасаемы. Боль формирует особое биополе.

Она стояла передо мной по другую сторону мойки и терпеливо, с крайней заинтересованностью ждала продолжения истории. То, что она не выглядела печальной или обескураженной, меня поразило. Но тогда я был слишком погружен в себя и не думал об этом.

– Каждый день я спрашивал себя: почему? – продолжал я. – Сестра вышла из бара, коснулась моего плеча и сказала: «Нашла!», радуясь, что ее фиолетовый рюкзачок не украли. Я не мог шевельнуться, глядя в пустоту между оборвавшимся тросом и землей, усеянной металлом. Тело уже осознало, а разум – нет: он был пустым и гулким, как воронка. Валерия еще ничего не поняла. Пока не поняла. «Эй, пошли, ты чего?» Я чувствовал спиной ее грудь, ее дыхание на моем затылке, который вдруг стал истончаться, как будто тоже умирал. Вместе с ними. Вместе со мной. Люди кричали, бежали со всех сторон, звали на помощь, звонили в полицию, в скорую помощь. Все, кроме нас.

Мы были инертной материей, повисшей в не-пространстве, в не-времени. Мы застыли на этой лужайке, как два столба. Наше дыхание слилось в одно, едва уловимое. Прошли минуты, часы – я не знаю. Знаю только, что нас отвезли в больницу.

Какое-то время об этом писали все газеты, говорили во всех новостях. Весь мир узнал, что есть такое местечко Сассайя, что там живут дети, чудом уцелевшие в катастрофе на канатной дороге на горе Стелла. Но Сассайя не хотела, чтобы о ней рассказывали. Все избегали камер и микрофонов, все собирались у нашего дома, охраняя его днем и ночью, защищая нас от журналистов-шакалов и празднолюбопытствующих. Нам приносили еду, убирали комнаты, следили, чтобы мы спали, мылись, что-то ели. Но мир не стоит на месте – другие беды, другие новости. Наша история всем наскучила. Столько ужасных историй происходит везде и всегда: землетрясения, войны, катастрофы, аварии на автостраде. Наша была одной из многих.

Эмилия кивнула, как будто все прекрасно понимала.

– Мы остались одни, Валерия и я. У нас было столько свободы, просто жуть. Но мы были не просто дети, как все. Мы были в той проклятой кабине фуникулера и смогли избежать смерти. Спасение – это позор. О том, что было дальше, лучше не рассказывать, никому не интересно.

Скажу только, что Валерия бросила своего парня и выбросила рюкзак с его записками и колечком. Каждый раз, когда мы молча смотрели друг на друга, в наших глазах читалось: виноваты. Дом стал огромным для нас двоих. Валерия держалась, пока мне не исполнилось восемнадцать, а потом ушла.

Я опустил голову и замолчал.

Под струей, бившей из родника, плавали белые простыни, набухали, как медузы. Солнце так и не вышло. Свет лился белым со всего неба. Невозможно было понять, одиннадцать часов, полдень или уже два.

Мое время оборвалось тем утром. С тех пор я только притворялся, что живу. Бывало всякое, затяжные периоды депрессии и короткие интермеццо иллюзий. То, что невозможно выразить, – это не миг, не момент аварии. Это медленное, ровное, неумолимое после.

Каждый день я думал, что было бы лучше, в миллион раз лучше, если бы мы погибли все вместе в той кабине. Никто из нас четверых не стал бы плакать или молить о спасении. Мы разлетелись бы на куски, наши кости, наши легкие, наши сердца перемешались, от удара мы стали бы одним целым. Прекрасный конец. И мне было бы плевать на то, что я умер в одиннадцать лет. Я был счастлив много раз: на Рождество, в школе, в лесу. Мы не сделали ничего плохого. Ничем не заслужили, чтобы нас разлучили вот так: раз – и двое на кладбище, а двое дома. То, что было потом, это ад.

– Это ад, – сказал я Эмилии. – И вдруг ты, через двадцать пять лет, заставила меня поверить, что жить стоит. Несмотря ни на что.

Мне хотелось плакать.

Эмилия сделала шаг ко мне, еще один. Протянула руку к моей щеке, чтобы вытереть ее.

Мои губы дрожали, я попросил ее:

– Пожалуйста, не говори мне, что ты нашла Сассайю по интернету, что выбрала ее, потому что здесь дешевая аренда жилья. Никто сюда не приезжает. Мы все возвращаемся. Скажи мне, кто ты.

Эмилия замерла, отпустив руку.

Она закрыла глаза и ответила:

– Я не могу.

– После того, что я тебе рассказал? – Я развел руками. – Почему ты упорствуешь?

Когда Эмилия снова открыла глаза, они больше не были тусклыми и непроницаемыми. Ее серо-зеленые глаза сияли, и где-то в их глубине происходила борьба.

Она сказала:

– Ты ни в чем не виноват. Ни в чем. – И, замерев в полуметре от меня, добавила: – Но теперь я вижу, что даже невиновность может быть тяжким грузом.

Я не понял. Меня злило, что она уходит от ответа.

– Мы встречались, когда были детьми? Там, на площади? Ответь мне.

Она смотрела на меня и молчала.

– Ты приезжала сюда раньше, летом? Иоле была твоей родственницей?

Ее глаза впились в мои. Я был уверен, что молчание означает «да», но мне хотелось, чтобы ее губы разомкнулись, чтобы она произнесла это. Я настаивал. Но ее губы были сжаты.

– Мы не можем быть вместе, – заключил я. – Если ты знаешь мою историю, а я твою нет, мы не можем быть вместе.

Я схватил простыни, отжал с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и бросил их в корзину. Взвалил корзину на плечи и направился к дому. Снова пошел снег. Мокрые простыни весили, наверное, тонну. Они будут сохнуть на чердаке не меньше недели. Потом я сложу их и верну ей. Потом мне придется заставить себя не смотреть, горит ли свет в доме напротив. Потом у меня не будет даже Сассайи, где я мог бы скрыться.

Я почувствовал объятье.

Ее руки, просунутые под мою куртку, ее ногти на коже.

– Не из-за твоего рассказа. Из-за того, кто ты сейчас.

Я с трудом повернулся, чтобы посмотреть на нее. Снег ложился нам на плечи, волосы, ресницы. Моя гордость показалась мне глупой.

– Ты не та кабина, – твердо сказала Эмилия. – Как и я – не то, что я сделала. Я скажу тебе, – кивнула она, – я знаю, что должна сказать. Мне просто нужно время. Подожди меня, пожалуйста. Но! – Она ударила маленьким кулачком по моей груди в районе сердца. – Наши травмы – это не мы сами. Не результат того, что мы совершили или пережили. Мы находимся в другой точке, далекой от прошлого. Мы другие, и все другое. Я не знала об этом раньше. То, что ты мне рассказал, далеко не все. Я поняла, почему ты один, почему живешь в Сассайе. Это лишь часть истории, и она уже закончилась. Началась другая. Даже правда, – Эмилия улыбнулась, – меняется.