В прошлом у нас было только две любви. Одна у меня и одна у Эмилии. Впрочем, было бы слишком смело называть это любовью.

Возможно, чтобы объяснить, почему мы, два тридцатилетних человека, оказались так плохо подготовлены к этой истории, полезно вспомнить о том, насколько ничтожно малым, убогим и исковерканным был опыт, накопленный нами к моменту встречи.

Итак, пресловутый Эмануэле, с которым она жила, который хотел на ней жениться, к которому я теоретически должен был ревновать… Пожалуй, стоит забежать вперед и поведать правдивую историю Эмилии. Дальнейшие события вынудили ее рассказать мне все как было, и пересказать историю я могу не иначе как только от ее лица, ее словами, стараясь передать их максимально точно. В ее нервной, дерганой, бросающей вызов и одновременно обороняющейся манере.

В принципе мне все должно было быть ясно с самого начала, но влюбленный человек не хочет видеть, никогда.

Интернат, буду так называть наше заведение, располагался в здании бывшего женского монастыря. Ирония судьбы, не иначе. Его построили в пятнадцатом или шестнадцатом веке, точно не помню.

Высокие сводчатые потолки, большие окна, и все они, представь себе, смотрели на окна и балконы обычных многоквартирных домов, где жили обычные люди. Кое-кто даже говорил, что это прекрасно, ведь мы можем ощущать себя частью города, а не изгоями, не отверженными. Чушь собачья. У нас под носом люди жили нормальной жизнью, от которой мы были отрезаны. И это страшно бесило. Хотя иногда, когда я видела семью за обеденным столом или стариков перед телевизором, то испытывала что-то вроде нежности; эти незнакомцы как будто составляли компанию и мне.

В общем, большое окно нашего школьного класса было как раз напротив окон одной квартиры на втором этаже, где мы видели буквально все, даже мыло в ванной. И вот году в 2002-м, а может, в 2003-м, в эту квартиру въехала образцовая семья: молодая мать, симпатичный отец, дочь двух или трех лет, у которой всегда были хвостики, косички, заколочки, и ее брат – красавчик.

И засранец. Но это я сейчас знаю, а тогда, конечно, что я могла понимать! Был апрель или май. И этот парень, когда оставался один, ходил по дому в трусах. Окна, заметь, открыты. Он был нашего возраста, по утрам уезжал на скутере в школу, возвращался к обеду и, если родителей не было дома, качал на балконе пресс, с голым торсом. Приседания там, отжимания. Он был весь такой накачанный и волосы укладывал гелем. Он знал, что мы за ним наблюдаем.

Представь себе ситуацию! И представь себе нас. Стоило учителю выйти из класса, как мы все бежали к окну, кто умел свистеть – свистел, засунув пальцы в рот, и кричали: «Эй ты, мачо!», «Большой он у тебя?», «Мощный?» Сначала он только улыбался и посылал нам воздушные поцелуи. А потом осмелел, показывал языком, как он будет лизать.

Это была наша великая запретная любовь. Коллективная любовь, жертвой которой в итоге стал только один человек – я… Потому что я была самым слабым звеном.

Других сверстников в поле зрения у нас не было, а этот был красивым, спортивным, сексуальным, и кто знает, сколько у него было девчонок. Если бы он привел хоть одну домой – а мы бы сразу об этом узнали, – думаю, мы подняли бы бунт. Он, конечно, был засранцем, но не до такой степени.

Мы окрестили его Соседом. Младшие девчонки и даже девчонки-иностранки из спецклассов находили тысячу предлогов, чтобы зайти к нам и поглазеть на него в окно. В те месяцы – о чудо! – все мы вдруг захотели ходить на дополнительные дневные занятия, стремились делать уроки в классе или просто сидеть там, читать! Утром нас не могли поднять с кроватей – все равно он был в школе, целовался в туалете с одноклассницами. Все эти перемены в нас не могли не вызвать подозрений у охраны, но мы умело маскировались. Притворяться – это мы умели!

Нам было по шестнадцать-восемнадцать лет – представь себе буйство гормонов. А этот парень опирался мускулистыми руками на перила балкона, хитро улыбался, светлые пряди падали на глаза. Он посылал нам поцелуи перед тем, как уйти на тренировку, на встречу с друзьями, выкурить косячок, пообжиматься с девушкой. А мы, арестантки, шли на боковую.

Сам понимаешь, чем мы там занимались, в своих постелях. У всех намокали трусы из-за Соседа. Они хотели, чтобы мы стали монахинями, чтобы мы сублимировали. Но разве можно ожидать, что в таком возрасте мы не будем постоянно думать о сексе? Кое-кто вообще не знал такого слова – «сублимировать». У кого-то уже были дети, кто родил в четырнадцать лет. И были бедолаги вроде меня, которые не успели лишиться девственности.

Я влюбилась, и мне не стыдно в этом признаться. Такого со мной еще не случалось. Ну, целовалась со старшеклассником на пляже, но он вообще мне не нравился – брекеты на зубах, пихал язык, было противно. Эмануэле был похож на Джастина Тимберлейка, и он, реальный парень, мог заметить меня и, как ни странно, заинтересоваться мной как раз благодаря месту, где я находилась. Я никому не была интересна, всегда была «рыжей», «прыщавой», «бедной сироткой», «неудачницей», а теперь стала настоящей bad girl[6]. Захотелось разыграть эту карту.

Марта никогда бы не повелась. Представь, она мечтала ему врезать. «Этот маменькин сынок водит тебя за нос, – говорила она мне. – Задница у него в тепле, папочка с мамочкой для него ничего не жалеют, за все платят. Живет в центре города, у него новый мопед, он трахает всех девушек, которых хочет, а потом дрочит на тебя, на нас, чтобы заснуть. Он кидает нам подачки. Какого черта? Я его ненавижу!»

Я так не могла. Я тоже, в отличие от Марты и почти всех остальных, была из хорошей семьи, у меня, как у Эмануэле, был крутой мопед, красивый дом, абонемент в спортзал, и папа, который мне ни в чем не отказывал. Но при этом, в отличие от большинства остальных, у меня не было ни капли опыта в любви и сексе. Думаю, все девчонки уже трахались. У многих даже были бойфренды, с которыми они переписывались, перезванивались, которые ждали их где-то там, возможно, вовсю гуляя, но это было хоть что-то.

Я тоже хотела чего-то: паршивого, жалкого кусочка нормальной жизни. Месячные, перепады настроения, гормональные всплески… Сосед – все, на что я могла рассчитывать, и я хотела его заполучить.

Возможно, от отчаяния мне в голову пришла безумная идея написать ему. Записку типа: «Я бы хотела сделать тебе минет, как тебя зовут? Мы здесь каждую ночь ласкаем себя пальцами, думая о тебе». Девчонки свистели, хлопали, подбадривали: «Добавь: и сосать, и глотать…»

При этом воспоминании Эмилия залилась смехом, полным такой нежности к себе и своим подружкам, что я тоже невольно проникся к ним нежностью.

В общем, написала я эту записку, смяла ее, как твой портрет, и тут началось самое интересное. Как перекинуть ее через две решетки на балкон напротив? Мы же не метательницы копья, разве что играли когда-то в дартс. Приплыли! К тому же нужно все делать быстро, чтобы у охраны не возникло подозрений. И когда он на балконе один, а то вдруг мать подберет записку. Представь себе сцену!

Первая записка отрикошетила от оконной решетки и упала на дорогу. Мы написали еще одну, она тоже упала. Бросать пробовали все: я, Афифа, Мириам, Ясмина. Марта – нет, она отказалась «падать так низко». Она ведь считала Соседа классовым врагом.

Мы долго тренировались, чтобы наладить переписку, и – представь! – он нам ответил!

Видел бы ты, какой он потрясающий метатель! Точный прицел – попадал к нам с первого раза, такой уверенный в себе. Интересно, где он сейчас, кем стал, чем занимается, есть ли у него дети?

В общем… В первой записке, которую он нам бросил, было написано что-то вроде: «Меня зовут Эмануэле, а вас? Вы – моя эротическая мечта. Я бы хотел к вам пробраться и подарить вам наслаждение». Мы чуть с ума не сошли. Кричали, как на концерте «Бэкстрит Бойз», чуть не порвали эту записку, передавая из рук в руки. Все получилось, ура!

Мы вошли во вкус, научились лучше сминать бумагу – записки приобретали поистине аэродинамические свойства. Интересно, куда они потом делись, эти порнографические записки? Та из нас, кому удавалось схватить бумажку, оставляла ее себе. Возможно, потом выбрасывала. Только дуры хранят сувениры из «интерната». Кроме меня, конечно. Его записочки я берегу, иногда даже перечитываю.

Я никогда не думала о побеге. Я была там единственной папиной дочкой, без криминальной дряни в голове, без тяжелого жизненного опыта. Я была как ходячий мертвец. Я просто хотела исправиться, хотела страдать. Но Эмануэле встряхнул меня, вдохнул в меня жизнь. Дошло до того, что я всерьез мечтала сбежать к нему.

Мы сообща писали ему непристойности, на которые он отвечал еще большими непристойностями. Но когда я писала одна, то писала, что люблю его, умоляла подождать меня, в подробностях расписывала момент, когда мы сможем хотя бы поцеловаться. А он в своих записочках «для Эми» подыгрывал мне. Писал, что сразу заметил меня, что я самая красивая, самая сексуальная. Не знаю, дурак он был или просто наивный. Думаю, он не понимал, что играл на чувствах осужденной. У любой медали есть две стороны. Да, он играл с огнем, но в то же время давал мне утешение. Он напоминал мне, что можно просыпаться и не думать о том, чтобы свести счеты с жизнью.

У него был под рукой интернет и какая-то порнушка, а у нас – нет. Мы начинали повторяться, наши фантазии, так уж повелось, всегда имели лесбийскую подоплеку. Образовалась небольшая группа дрочилок во главе со мной, которые жили ради такого секса по запискам. И были правильные, как Марта, которая как-то раз, стоя у окна, сказала: «Попросили бы у него хоть покурить! Пару косяков у своего красавчика Эмануэле! Отдаетесь бесплатно, дуры… Используйте его тоже».

Она была права. Среди нас, конечно, были проститутки… но любовь лишает тебя ума. Как и воздержание. Так что те, кто в прошлой жизни получали до тысячи евро за выходные, наконец вышли из ступора и взяли дело в свои руки: «Да, давайте напишем ему: если хочет продолжать, пусть подкинет нам немного травки. А если нет, пошел в жопу. Мы профессионалки, не какие-то школьные шлюшки».

«Мы – королевы, – подливала масла в огонь Марта, – ко-ро-ле-вы! Нас четыре и два процента от населения страны. Редкие птицы! Постойте за себя, заставьте себя уважать. Выдавите из себя хоть каплю феминизма, черт вас возьми!»

Потом она получила диплом по молекулярной биологии, стала химиком-фармацевтом, а ей бы политикой заняться. Митинги, выступления – ее конек. Ей бы надо на баррикады…

Красавчик Эмануэле начал бросать нам пачки «Лаки страйк». «Видать, водятся карманные деньги…» – едко заметила Марта. Потом перешел на завернутую в фольгу травку, но при условии, что мы покажем ему через решетку что-то конкретное: сиськи, жопы. Парень не промах. Помню, иногда бросал нам уже свернутые косяки, чтобы мы слизывали слюну, которой он их запечатал: самый тесный физический контакт, на который мы могли рассчитывать.

К сожалению, только мне взбрела в голову такая чушь!

Что, может быть, он тоже влюбится. Что, может, он дождется меня. Что через несколько лет, как только я выйду, мы сбежим и поженимся. За границей, с фальшивыми документами, которые я, благодаря моим новым знакомствам, получила бы без труда. Я просто лишилась рассудка. Неизвестно, что он делал с моими письмами, может, читал вслух своим одноклассникам, хвалился. Не думаю, что он знал о том, что я сделала. Вряд ли он искал информацию, он был не настолько любопытен.

В общем, такая идиллия не могла длиться долго. Нас уже вычислили. Охрана затаилась и ждала подходящего момента.

И он настал в июне, днем. Июнь – мой черный месяц. В четыре сорок пять, пунктуальная как смерть, в класс вошла Фрау Директорин и застукала нас с поличным.

И надрала нам задницу.

Эпическую задницу. Гигантскую. Как сейчас это помню.

Вся Болонья слышала вопли Фрау.

У Марты лицо сделалось белым как простыня.

Фрау Директорин была хорошей, заметь, она нас любила. Мы тоже ее любили. Но когда она выходила из себя, со стен сыпалась штукатурка.

Мы все были наказаны. Прощайте, увольнительные, прощайте, свиданки, прощайте, дополнительные звонки. Она немедленно написала и отправила докладную, а потом велела заделать окна сеткой, такой мелкой, что сквозь нее проходил только воздух, даже комар не мог пролезть. Фрау Директорин была беспощадна.

И, разумеется, она отправила родителям Эмануэле письмо на фирменном бланке. Думаю, образцовые родители устроили сыну хорошую взбучку, потому что мы его не видели довольно долго. Шторы всегда были задернуты, а на балкон выходила только младшая сестренка с няней-перуанкой. Потом они уехали в отпуск, счастливцы, и ставни несколько недель оставались заперты. Мы заходили в этот класс только для того, чтобы подурачиться, сделать маникюр, поиграть в карты, ведь занятия уже закончились. А когда милое семейство в сентябре вернулось, мой личный Джастин Тимберлейк снова появился, да, но даже не удостоил нас взглядом. Для него мы больше не существовали, как не существовали для всего остального мира.

Я продолжала писать ему в своем дневнике. Клялась отдать ему девственность в галерее, кусочек которой был виден из моей комнаты. Планировала сбежать в Испанию, Бразилию и даже в Сассайю, почему бы и нет? В «интернате» все шло своим чередом. Мы были в самом соку, с упругими попками, твердыми сосками и чертовским желанием. А на мальчиков даже посмотреть не могли. Представляешь, какая несправедливость!

Это бесчеловечно, правда? В обществе нет такого понятия, как право на сексуальность. Представь, что ты пойдешь к тем, кто командует, и скажешь: «Выбросьте ключ!» Пойдешь и скажешь, что нам по шестнадцать-семнадцать лет и мы хотим трахаться, влюбляться. Да они лопнут от злости, эти люди. Они ничего не знают, нас не знают, никогда к нам не заходили. Представления о нас не имеют.

Правда в том, что у нас были тела – чувственные, распахнутые. Если ты лесбиянка, вообще рай. Если нет, это всегда был эксперимент. Некая форма привязанности. И, возможно, моей единственной любовью до тебя был не Эмануэле, а Марта. Потому что мы помогали друг другу, дарили друг другу ласку. Мы согревали друг другу сердца и оболочки, в которых они содержались.

А моей единственной прежней любовью была Джизелла. Но о нашей с ней истории сейчас у меня нет сил рассказывать.