На Рождество 1168 года Алиенора устроила великолепный прием в Пуатье, а Генрих провел праздничные дни в Аржантане. 6 января 1169 года он и Людовик заключили Монмирайский договор, по которому владения Генриха II после его смерти предполагалось разделить между тремя старшими сыновьями: Генрих получал Англию, Нормандию и Анжу; Ричард – Аквитанию на правах вассала французской короны по примеру матери; Джеффри сохранял за собой Бретань на правах вассала своего старшего брата. Иоанн предназначался для Церкви и не получал ничего. Ричард должен был жениться на Ализ, дочери Людовика VII. После помолвки Ализ в официальном порядке передали Генриху II.

Решение Генриха о разделе империи повергло многих хронистов в замешательство, однако монарх узнал на собственном опыте, как трудно управлять такими обширными территориями. При заключении договора он учел мнение Алиеноры и добился того, чтобы Людовик признал Ричарда наследником Аквитании.

Теперь Генрих страстно желал восстановить Бекета в сане архиепископа Кентерберийского, поскольку хотел, чтобы тот короновал юного Генриха. Король предложил призвать опального примаса в Англию, если тот откажется от осуждения «Кларендонских конституций». По просьбе Людовика Бекет неохотно согласился пойти на уступки. Встретившись с Генрихом лицом к лицу впервые за более чем четырехлетний срок, Бекет пал ниц, взмолился о пощаде, но тут же испортил все дело, пообещав подчинить воле короля все, что угодно, «за исключением славы Господа». Генрих разразился бранью, в результате встреча завершилась в шуме и беспорядке. Все, включая Людовика, порицали архиепископа за упрямство.

В мае 1169 года в соборе Святого Петра города Ренн десятилетнего Джеффри возвели в сан герцога Бретани. В августе Генрих начал переговоры о браке Иоанны с Вильгельмом II, правителем Сицилийского королевства, надеясь укрепить древние узы дружбы между герцогами Нормандии и королевством Сицилия, которое основали нормандцы. Генрих встретил Рождество вместе с Джеффри и Констанцией при дворе в Нанте. О присутствии в Нанте Алиеноры нигде не упомянуто.

Руководствуясь «советом королевы»¹⁰¹, Генрих II утвердился в решении короновать лорда Генриха. Согласно традиции, прерогатива короновать монарха принадлежала архиепископу Кентерберийскому, но Бекет был персоной нон грата, поэтому Генрих поручил провести церемонию Рожеру де Пон-л’Эвеку, архиепископу Йорка, чем нанес грубое оскорбление Бекету, который запретил и королю, и Рожеру проводить коронацию под страхом отлучения от церкви. Папа римский поддержал запрет Бекета.

Генрих был полон решимости короновать сына, невзирая на любые возражения. В марте 1170 года, несмотря на жестокие штормы, он отплыл в Портсмут, оставив Алиенору в Кане и поручив ей править Нормандией. При содействии сенешаля Ришара дю Омме она позаботилась о том, чтобы закрыть порты Ла-Манша и помешать Бекету пересечь пролив. По приказу Алиеноры сенешаль задержал в Дьеппе Роджера, епископа Вустерского, который спешил в Англию с папским запретом и был крайне раздосадован провалом своей миссии.

По прибытии лорда Генриха в Англию отец посвятил его в рыцари в присутствии множества лордов и прелатов. Для Маргариты и ее свиты в Лондоне сшили великолепные коронационные одежды стоимостью двадцать шесть фунтов стерлингов (£19 тысяч), но супруга наследника была вынуждена остаться с Алиенорой в Кане, так как Генрих II решил, что совместная коронация Маргариты с мужем вопреки папскому запрету нанесет Людовику более жестокое оскорбление, чем отказ от ее коронации.

В воскресенье, 14 июня, Рожер, архиепископ Йоркский, короновал лорда Генриха в Вестминстерском аббатстве при участии шести епископов. Отныне наследника именовали Молодой Король, чтобы отличать от отца, хотя Генрих II ни в коей мере не собирался отказываться от верховной власти, «сохраняя за собой все земли королевства с их выгодами и доходами»¹⁰², и на то были веские основания. Молодой Король уже проявлял к отцу внушающее тревогу неуважение, которое стало очевидным во время пиршества по случаю коронации наследника в главном зале Вестминстера. Хронист XIII века Матвей Парижский рассказывал, как Генрих II под звуки труб поднес на блюде кабанью голову к столу для почетных гостей, за которым сидел его сын с архиепископом Йоркским, и пошутил: «Когда король прислуживает за столом, это воистину необычное зрелище!» – «Когда сын графа прислуживает сыну короля, о снисхождении речь не идет», – парировал Молодой Король. Архиепископ хотел урезонить наследника: «Радуйтесь, мой добрый сын, вы единственный принц в этом мире, у кого есть такая прислуга». – «Чем же вы так восторгаетесь? – возразил юноша. – Мой отец думает, что ему, урожденному королю по линии матери, приличествует прислуживать мне, урожденному королю как по отцу, так и по матери».

Можно лишь гадать, как у юного Генриха зародилось подобное мнение о себе.

Бекет осудил церемонию коронации как «вопиющее надругательство над законом». Король Людовик смертельно оскорбился тем, что его дочь не короновали, и выступил с угрозами. Генрих успокоил его, пообещав в будущем устроить для супружеской пары еще одну коронацию.

В Англии Молодому Королю предоставили собственный двор под управлением Уильяма Маршала. Пятнадцатилетнего Генриха называли «самым красивым принцем на всем белом свете»¹⁰³. Он был «высокого роста, но хорошо сложен, широкоплеч, с длинной, изящной шеей, бледной, веснушчатой кожей, яркими и большими голубыми глазами и густой копной рыжевато-золотистых волос». Вальтер Мап описал его как «любезного, красноречивого, статного, галантного, всесторонне привлекательного и превосходящего всех, за исключением ангелов, красой лица и фигурой». Средневековые хронисты обычно описывали членов королевской семьи в самых восторженных выражениях, но Мап не был льстецом, и схожие отзывы позволяют предположить, что юный наследник действительно отличался красотой.

Наследником восхищались не только из-за его обаяния, но также из-за его репутации «источника щедрот»¹⁰⁴, которая привлекала множество молодых аристократов, стремящихся сделать карьеру. Юный Генрих содержал великолепный двор, оказывал широкое гостеприимство и наслаждался роскошью, живя далеко не по средствам. Благодаря урокам Уильяма Маршала он «непревзойденно владел оружием»¹⁰⁵. Рыцарские турниры были его страстью. Он был храбр, энергичен, когда хотел, и многие превозносили его как благородного рыцаря.

Однако в последующие годы этот благословенный юноша «использовал свои дары не во благо»¹⁰⁶ и превратился в «гения порока»¹⁰⁷. Он рос, «не зная покоя»¹⁰⁸, и был «переменчив, как воск»¹⁰⁹. Неподобающее поведение наследника объяснялось глубоким недовольством из-за отказа отца предоставить ему политическую власть. Несмотря на неоднократные просьбы сына допустить его к управлению Англией или Нормандией вкупе с Анжу, Генрих II не позволял ему вступить во владение даже частью своего наследства. Во время отлучек за границу король назначал регентом юстициария, а не старшего сына.

Разжигая негодование Молодого Короля, Генрих выделил ему постыдно скудное содержание и лично отобрал для него прислугу. Он также запретил любимые сыном турниры на том основании, что на них гибло слишком много молодых рыцарей.

Генрих и Алиенора возлагали на своих детей большие надежды, и монарх не сомневался в том, что сможет воспитать из Молодого Короля, своего любимца, достойного правителя по собственному подобию. Мальчика обучали лучшие наставники, и он овладел навыками чтения и письма. Он с детства посещал торжественные приемы по случаю Рождества, Троицы и Пасхи, возглавлял вместе с отцом выездные судебные сессии, сопровождал отца в поездках, инспектировал гарнизоны и знакомился с правовой и налоговой системами Англии. Похоже, ни одно из этих занятий не заинтересовало юного Генриха.

Генрих II был любящим родителем и «расточал законным отпрыскам более чем просто отеческую нежность»¹¹⁰. Король часто отсутствовал, однако считал, что его любовь к детям взаимна. Он предпочитал не выискивать в сыновьях недостатки и слишком легко их прощал, даже если дети причиняли ему невосполнимый ущерб или боль. Молодому Королю достаточно было просто расплакаться, чтобы унять гнев отца. Не помогало и то, что оба родителя, по-видимому, соревновались между собой за привязанность детей. По общему мнению, Алиенора потакала им. Ее сыновья росли избалованными, своевольными и были полны решимости добиваться своего. Они не питали особой привязанности или уважения к отцу, и, возможно, Алиенора поощряла подобное отношение. По мере того как дети взрослели, Алиенора чаще с ними общалась и лучше, чем Генрих II, понимала их юные умы. Будучи более отзывчивой и чуткой, нежели супруг, она безусловно оказывала на детей значительное влияние.

Генрих видел, что между ним и сыновьями растет отчуждение. Когда сыновья возмужали, король «косо поглядывал на них, будто отчим»¹¹¹. Вероятно, Алиенора рассказала ему о том, что над герцогом Аквитании Гийомом IX тяготело проклятие, наложенное отшельником. Оно гласило, что дети не принесут счастья никому из потомков деда Алиеноры. Генрих II любил повторять эту легенду, которая, к сожалению, оказалась похожа на правду, поскольку вскоре король жестоко рассорился с сыновьями.

В конце июня по пути в Фалез Генрих встретился с епископом Вустера. Не подозревая, что Алиенора помешала епископу переправиться в Англию и что тот действовал как посланник папы римского, король в гневе осудил его, сочтя предательством отсутствие епископа на коронации.

«Королева находится в замке Фалез, и Ришар дю Омме, вероятно, тоже там, – бушевал Генрих II. – Вы обвиняете их? Вы утверждаете, что кто-то из них задержал вас, хотя я приказал вам явиться в Англию?»

«Я не обвиняю королеву, потому что она утаит от вас правду либо из уважения, которое она к вам питает, либо из страха, и тогда ваш гнев на меня усилится. Или же, если королева признается в содеянном, ваше негодование обрушится на эту благородную госпожу. Лучше я потеряю ногу, чем она услышит от вас хотя бы одно резкое слово», – ответил епископ Роджер¹¹², который, очевидно, знал, каким переменчивым может быть настроение короля и чем это грозит Алиеноре.

Тем временем папа римский настаивал на том, чтобы Бекет и Генрих уладили свои разногласия. Генрих заявил, что готов заключить мир, и благодаря добрым услугам короля Людовика и Ротру, архиепископа Руанского, монарх и опальный архиепископ встретились во Фретевале 22 июля. Обняв Бекета, Генрих признал, что нанес оскорбление Церкви в истории с коронацией. Он попросил Бекета вернуться в Кентербери и короновать Молодого Короля и Маргариту, и тот согласился. Король и примас распрощались в духе примирения, хотя Генрих не подарил Бекету поцелуй мира, пообещав, что сделает это в Англии.

Примерно 10 августа Генрих тяжело заболел в Домфроне трехдневной лихорадкой и продиктовал завещание, подтвердив распоряжения, закрепленные в Монмирайском договоре, и назначив Молодого Короля опекуном малолетнего Иоанна, «дабы [он] способствовал возвышению и заботился о [младшем брате]»¹¹³. В конце сентября Генрих выздоровел, после чего отправился с Алиенорой в паломническую поездку в Рокамадур, чтобы посетить старейший храм Пресвятой Богородицы во Франции и возблагодарить Господа. Обратный путь королевской четы лежал через Аквитанию, где Генрих занялся административными делами, которые были отложены на время отсутствия Алиеноры, и разбирал местные споры, давая понять, что по-прежнему полностью контролирует герцогство.

В 1170 году отношения между Генрихом и Фридрихом Барбароссой испортились, и брак десятилетней Леоноры с сыном императора утратил привлекательность. Генрих стремился распространить свое влияние за Пиренеи и предотвратить франко-кастильский союз, поэтому он обручил Леонору с двенадцатилетним королем Кастилии Альфонсо VIII. В сентябре в сопровождении архиепископа Бордо и многочисленной свиты Алиенора отвезла дочь в Бордо. Там она приняла кастильских послов и завершила приготовления к бракосочетанию, которое должно было состояться, когда Леоноре исполнится двенадцать. Алиенора попрощалась с дочерью и поручила ее заботам посланников, которые увезли девочку на юг, чтобы продолжить ее воспитание при кастильском дворе. Позже Альфонсо утверждал, что в качестве приданого ему была обещана Гасконь после смерти Алиеноры, однако свидетельств этому среди документов той эпохи не обнаружено. Крайне маловероятно, что Генрих уступил бы Кастилии такую важную часть своей империи, тем более что он и Алиенора предполагали, что Гасконь достанется Ричарду.

1 декабря народ и представители духовенства тепло приветствовали Бекета в Кентербери. Молодой Король, которого Бекет некогда называл приемным сыном, отказался принять его. На Рождество с кафедры Кентерберийского собора архиепископ отлучил от церкви епископов, принимавших участие в коронации наследника, что приблизило злодеяние, потрясшее христианскую Европу до самых основ.

Алиенора встретила Рождество с Генрихом в его охотничьем доме в нормандском Бюре, где также присутствовали Ричард, Джеффри, Иоанна и Иоанн. Три отлученных от церкви епископа прибыли в Бюр и пожаловались Генриху на своеволие Бекета.

«Ваше величество, пока Томас жив, у вас не будет ни мира, ни покоя, ни удачных дней», – предупредил короля один из лордов¹¹⁴. Не пытаясь сдержать свой вспыльчивый и неуправляемый нрав, король «воспылал яростью и негодованием сверх всякой меры, и его помутившийся разум породил безумные слова»¹¹⁵.

«Кто избавит меня от этого неугомонного священника?» – предположительно воскликнул Генрих II, хотя ни один современный ему источник не приводит эти слова. На самом деле король сказал приблизительно следующее: «Проклятие всем лживым негодяям и предателям, которых я вскормил и возвысил у себя при дворе, чтобы они позволяли низкородному священнику с постыдным пренебрежением издеваться над господином!»¹¹⁶ Никому не сообщив о своих намерениях, четверо придворных рыцарей покинули Бюр и поспешили в Англию. Обнаружив их отсутствие, Генрих догадался, что они затеяли недоброе дело, и отправил следом гонцов, но те опоздали.

Вечером 29 декабря, когда Бекет вошел в Кентерберийский собор, четверо рыцарей подошли к архиепископу, «святотатственно обнажив мечи», и потребовали, чтобы тот снял отлучение с епископов. Примас отказался, и рыцари короля жестоко убили его. Бекету отсекли мечом темя, «так что кровь побелела, смешавшись с мозгами, а мозги покраснели от крови, [брызги которой] окрасили стены и пол церкви Матери Божьей»¹¹⁷.

Генрих провел в Бюре два дня, пребывая в невыносимом напряжении и страхе получить дурные вести о рыцарях. Отказавшись от рождественских празднеств, он распустил вассалов и удалился в Аржантан. Там ему сообщили об убийстве Бекета. «Король разразился громкими причитаниями и сменил роскошные одежды на рубище и отрепья. Целых три дня он просидел взаперти в своих покоях, не принимал пищи и не допускал никого, кто мог бы его успокоить, пока его безутешная скорбь не позволила заподозрить, что [король] решил довести себя до смерти»¹¹⁸.

Известие о преступлении потрясло христианский мир. Убийство Бекета называли худшим злодеянием со времен распятия Христа. Архиепископ Санса утверждал, что Генрих II превзошел порочность Нерона, жестокость Ирода и даже кощунственное предательство Иуды, в то время как король Людовик написал папе римскому: «Столь неслыханная жестокость требует беспримерного возмездия. Да обнажится меч святого Петра ради отмщения за мученика Кентерберийского»¹¹⁹. «Почти все возлагали [вину за] смерть благословенного мученика на короля»¹²⁰, имя Генриха II поносили во всем христианском мире.

В течение шести недель «ради спасения своей души» Генрих пребывал в уединении, призывая Бога в свидетели, «что злодеяние совершилось вопреки его воле, без его ведома и не по его намерению. Он отдал себя на суд Церкви и смиренно пообещал исполнить любое решение»¹²¹. Несколько долгих месяцев папа римский размышлял о том, следует ли отлучить Генриха от церкви, как того ожидало большинство. На это время понтифик запретил королю ступать на освященную землю до тех пор, пока с него не снимут вину.

Стало очевидно, что мертвый Бекет несравненно могущественнее живого. Когда он погиб, его стали почитать как мученика, и культ «отважного защитника Господа»¹²² с поразительной быстротой распространился по всему христианскому миру. Утверждалось, что на Пасху 1171 года на могиле Бекета происходили чудеса.

Витраж с изображением Томаса Бекета в Кентерберийском соборе