— Это произошло в четверг, — глядя на нее в упор, проговорил полковник.

— Понятно. — Полетучая сникла и почти отрезала: — Вы говорите со мной, потому что подозреваете, что это сделал Максим?

— Он был на такое способен?

— Когда мы дружили? — выпалила Полетучая. — За кого вы нас держите?! Мы в отличие от информантов были студентами, — она отчеканила каждое слово, — Саратовского государственного университета.

Гуров хладнокровно проигнорировал захлестнувшую собеседницу волну гнева:

— А что насчет поста про избиение девушки?

— Чокер?

— Да, ее.

Полетучая опустила глаза и тяжело вздохнула.

— Мы так и не смогли добиться от него, был он там или нет. Макс был сложным человеком. Жил с полоумной бабкой и очень жестким, простым отцом. Его брат был скинхедом. Оба стыдились друг друга. Думаю, брат хотел, чтобы Макс проникся его убеждениями, потому и уговорил друзей быть с нами откровенными. Макс мог просто записать и художественно оформить рассказ из первых и запятнанных кровью рук.

— Ваше исследование принесло какую‐то пользу движению?

— Оно приобрело небывалую популярность в регионе. Слава лидеров распространилась по областным центрам. В Саратов начали прибывать сочувствующие из деревень. Именно этого наши информанты изначально хотели.

— Хотите сказать, что для Максима медные трубы не были искушением?

Она мягко улыбнулась:

— Были, конечно. Как и для всех нас. Та же Юлия стала «Мисс СГУ». Ее объявили воплощением академического ума и классической красоты. Радика пригласили выступить на пафосном учительском форуме. Ваня получил какую‐то премию от мусульманской общины. Хотя Макс в отличие от нас в таком вообще заинтересован не был.

— Он был из обеспеченной семьи?

— Вовсе нет. Но вроде бы жил с какой‐то знаменитой детской то ли писательницей, то ли поэтессой. Она издавалась большими тиражами и была готова вложиться в его научную карьеру. Слухов о нем было много всегда. Но поверьте: вопреки всеобщему убеждению Макс Тевс нарциссом не был.

— Почему вы в этом уверены?

— Потому что, — просто сказала она, — так считал Алексей Анатольевич. Однажды я уронила ручку, когда собирала вещи после его лекции, и меня не заметили ни Соляйников, ни декан, который пришел в аудиторию, чтобы обсудить наш блог в «ЖЖ» с ним. Он хотел знать мнение Алексея Анатольевича о Тевсе. — Полетучая смутилась. — Может быть, с моей стороны было некрасиво это все слушать, но, в конце концов, от их разговора зависела и моя судьба тоже. Кроме того, я уже сидела под партой, как будто нарочно спряталась. Что тут сделаешь?

— Так случается. Что Соляйников сказал декану о Тевсе?

— Что Максим — истероид, а не нарцисс. У него огромные проблемы с контролем эмоций. Он отдаст все за то, чтобы его заметили. Но не стремится управлять и манипулировать другими людьми, не ощущает удовольствия от получения власти над ними.

— Вам известно, где он сейчас?

— Макс? — На ее лицо было написано неподдельное изумление. — Он не стал защищать диплом и пропал, как только разразился скандал. Хотя его имя всплывало потом в хороших статьях о посттравматическом синдроме у солдат, прошедших вторую чеченскую войну. Я подумала: он пошел в армию, а там все равно вернулся на родную стезю.

— Кто‐то из «Отроков во вселенной» выходил с вами на связь в последнее время?

— Нет, что вы!

— Мы считаем, что Юлия хотела снимать для своего блога проект об одном из вас. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

— Понятия не имею. — Полетучая пожала плечами. — Она сама?

* * *

Когда разговор был завершен, Полетучая так долго выражала сыщику свою признательность за неожиданное внимание к ее скромной персоне, что Льву начало казаться: ее лицо, подобно морде Чеширского кота, исчезало с экрана рабочего ноутбука постепенно, под конец оставив лишь широкую напряженную улыбку на мониторе.

Жаль, он не видел, как, завершив разговор, Лидия Кирилловна позвонила другому абоненту. Когда связь была установлена, Полетучая заговорила без малейшего привкуса елея в голосе, властно, отрывисто:

— Новина доигралась. Он нашел ее. Полиция ищет нас. Ни с кем не говори и сиди тихо.

* * *

Глеб Озеркин устало смотрел на цветущий кактус в кабинете Брадвина, в то время как Виктор Павлович буравил его глазами:

— Озеркин, время идет. Мы признаваться будем или нет?

— В том, что я считаю вас плохим человеком?

— В убийстве Елизаветы Дмитриевны Колтовой!

— Нет.

— Озеркин, мы оба знаем. Ты можешь вешать лапшу сидящим в коридоре Береговым. Тоже мне, группа поддержки! Как дети!..

— Они лучшие судебные энтомологи области, вы же знаете…

— Без соплей! — Брадвин налил себе воды из помутневшего фильтра. — Дружба дружбой, а алиби у тебя нет.

— Почему? Я был дома. Готовил ужин. Ждал невесту. Лиза написала, что у нее появилась зацепка по делу психолога Алексея Анатольевича Соляйникова, убийство которого мы расследовали в свободное от работы время. Это одно из нераскрытых дел, как вам, должно быть, известно. Когда она перестала выходить на связь, я пошел на поиски. Проверьте камеры…

— По всему городу?

— По моему маршруту, — предложил в ответ Озеркин.

— А знаешь, юное дарование, — легко согласился Брадвин, — почему нет?

Он сел за рабочий стол и повернул монитор к Глебу.

— Ресторан быстрого питания на улице Волжской «Вкусно — и точка» узнаешь?

— Как и сотни других.

— А ты тогда обошел сотню? В день, когда кто‐то изнасиловал, изувечил и задушил Лизу.

Взгляд Глеба стал стеклянным.

— Вы это повторяете намеренно? Думаете, мне приятно слушать, что сделали с моей невестой? Или я не читал заключение о вскрытии?

— Я надеюсь, что у тебя совесть проснется. Или ты ее где‐то забыл?

— Она в надежном месте. Я поступил с ней как вы с порядочностью и милосердием. — Глеб посмотрел на него снизу вверх полным тоски взглядом. — Прощание с Лизой начнется через час. Отпустите меня. Хотя бы ради нее.

— И когда жертву радовало, что убийца на свободе?

— Если я здесь, то он точно на свободе. И я должен быть на церемонии в «Нейротрауре» и на кладбище, потому что он тоже туда придет.

— Говорят, гламурное местечко этот «Нейротраур», да? — Брадвин посмотрел на телефон. — Юдин обзвонился. Уволю его к чертовой матери! Хорошие теперь у убийц, — он метнул острый взгляд в Глеба, — друзья.

— Вам не понять.

— Куда мне. Так что я бы вернулся к делам земным. Ты не в курсе, чем в этом «Нейротрауре» будут кормить?

— Поминки, согласно традиции, после кладбища. В ресторане.

— У. Может, все же метнешься во «Вкусно — и точка»? Она в соседнем здании с тем, где терзали… — Брадвин сделал короткую паузу, чтобы считать реакцию, — …Лизу. И ты, — он показал на мониторе запись с камеры, — там в тот вечер был.

— Я заходил за кофе по пути на набережную.

— Что так?

— В том районе находится дом психолога Соляйникова.

— Психологи, я полагаю, актуальная тема в вашей семье? Как в старом анекдоте, а? «Доктор, не жалуюсь. Терплю!»

— Мне терпеть нечего.

— Сказал человек с патологической ненавистью к женщинам. Чей отец ушел, после того как мать убила сестру. Он ведь с тобой больше не общался? — с легкой издевкой уточнил Брадвин.

— Я в отличие от него не переношу вину матери на всю семью, — не повелся на подначку Глеб. — И на всех женщин.

— А на Лизу?

— Тем более. И зачем мне мстить кому‐то, если я посадил мать за ее преступления? Вы же знаете.

— Может, тебе этого показалось мало? Или Лиза напомнила Любовь Евгеньевну? Было такое? Обычная история ведь? Мы же выбираем партнера, похожего на родителя. Вот ты и обнаружил однажды, что Колтова похожа на твою мать. Тщеславная, едкая, циничная, властная…

— Лиза не была такой, — раздул ноздри Глеб.

— Была, конечно. Ее в отделе многие терпеть не могли.

— Неправда.

— И друзей у нее толком не было.

— Тогда кто, — Глеб указал глазами на дверь, за которой собрались Юдин, Назаров и Береговы, — сейчас мерит шагами коридор?

Брадвин выразительно посмотрел на часы и ядовито улыбнулся.

— Люди, введенные коварным, но близким к провалу злодеем в заблуждение.

* * *

Ангелина без сожаления переодела Лизу в платье, привезенное накануне Глебом. Вечернее пудровое платье‐рыбка с объемными приспущенными плечами и силуэтной юбкой с разрезом по ноге показалось ей идеальным выбором, который бы одобрила Лиза. Оставалось только нанести мерцающий светло‐розовый хайлайтер‐спрей на ее грудь, скулы и шею. Надеть жемчужные серьги‐гвоздики и нитку бус, которые передавались по наследству в семье Колтовых, и копию помолвочного кольца, которое Глеб заказал взамен того, что похитил убийца Лизы.

Кто бы мог подумать, что сверкающее молочно‐белое платье, которое висело у Лизы в шкафу на самом видном месте, не было выбрано для предстоящей свадьбы самой невестой, а являлось подарком психопатичной свекрови, заискивающей перед ней?

История отношений Глеба с матерью поразила Ангелину до глубины души. В детстве бабушка с дедушкой подарили ей сборник сказок популярной в конце девяностых писательницы Любови Озеркиной. И она помнила ужас от истории маленькой Светы, нашедшей в старом дачном саду гнилую яблоню с сочными плодами, укус которых погружал ее в странный и волшебный полусон‐полубред. Пребывание девочки в нем проходило незаметно для всех, но открывало ей тайны, что скрывались за закрытыми дверьми соседских домов. Пользуясь поведанными во снах секретами, Света сначала заставляла мальчишек‐хулиганов поливать и полоть бабушкин огород. Потом убедила отдать ее семье весь урожай, домашние соленья и консервированные ягоды их матерей. А когда она подавилась косточкой из вишневого варенья и потеряла способность говорить, тайны соседей разорвали ее изнутри.

Несмотря на увлечение книгой Николая Куна «Легенды и мифы Древней Греции», подобные мрачные истории не трогали сердце Ангелины. В отличие от Озеркина и Банина она происходила из относительно простой и скромной семьи врачей‐атеистов. Ее родители, онколог и окулист в районной поликлинике, не вели дома светско‐нервических разговоров о доминировании, усталости от жизни, творчестве и смерти. Не поднимали на дочь руку, не кричали на нее, не заставляли учиться, идти к Богу, кого‐то слушаться и к чему‐то стремиться. Степан Ильич и Ирина Юрьевна Лапины были благодарны судьбе за то, что их Ангелина здорова, не имеет вредных привычек и видит понятную ей цель в жизни. Из своей многолетней врачебной практики они вынесли урок, что добро самодостаточно, то есть не нуждается в подпорках из самоедства, упреков, тычков, наказаний, критики и других сомнительных костылей.

Работу Ангелины танатопрактиком они рассматривали не как свойственное психопатам влечение к смерти, а скорее как решимость делать очень тяжелое, но необходимое в мире людей дело. Что тут скажешь? Когда их первенец Васенька умер от онкологии в возрасте двух лет, они предпочли думать, что это математически объяснимое совпадение, и сожалели, что не могут уложить его в гроб не таким бледным. Такой спасительной казалась мысль, что он уснул до утра в спрятанной далеко колыбельке.

Появившаяся на свет через пять лет Ангелина будто услышала их молитвы. Она помогала другим пережить то, через что они сами с такой раной в сердце прошли.

И сейчас, когда руки их взрослой девочки убирали в чехол непригодившееся платье из плиссированного жоржета в морозной россыпи украшений, они не подозревали, что может найтись человек, которого ее работа разозлит.

— А кому можно оставить цветы? — Развязный говорок вошедшего в зал курьера в медицинской маске заставил ее обернуться. — На ресепшене, — мужчина ткнул большим пальцем воздух за своим плечом, — никого нет. В мастерских тоже.

— Да, простите, — смутилась Ангелина. Она посмотрела в окно и увидела каменщиков «Нейротраура», курящих во внутреннем дворике, у входа. — Я была здесь.

Он осклабился и скользнул глазами по ее строгому черному платью‐футляру. Ее начинало тошнить от его несвежей олимпийки, которая пахла больным телом, затхлым помещением, потом.

— Я заметил.

— А… — замялась Ангелина, протягивая руки, чтобы взять завернутые в бумагу цветы. — Для какой церемонии заказ?

— Та, что сегодня.

— Во сколько?

Он посмотрел на надпись, сделанную синими чернилами на руке:

— Елизаветы Колтовой.

— Хорошо. Я положу к приготовленным цветам, — пообещала Ангелина. — У дарителя есть какие‐то особые пожелания?

Он опять посмотрел на руку:

— Положите‐ка букет в гроб.

— Хорошо. — Она опустила глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом.

— Это она? — Курьер указал пальцем на Лизу. — Именинница. Ой! Покойная. Как ее там? Колтова!

— Да. Это Елизавета Дмитриевна. Ваш клиент пожелал прислать карточку?

Курьер не сводил сальных глаз с гроба:

— Как живая! Ты ее мазала?

— Я делала грим. Да.

— Про такую не скажешь: «Краше в гроб кладут». Ты молодец!

— Я могу помочь чем‐то еще?

— Ну, отблагодари меня, раз неймется, детка!

— Простите?

— А! — Он натужно рассмеялся и сделал козу. — У-дю‐дю‐дю‐дю! Саечка за испуг! Чаевые гони.

Ангелина поняла, что соглашается, поскольку боится:

— Подождите, пожалуйста.

Он щелкнул жвачкой:

— Без проблем.

Она вернулась с деньгами из технического отдела:

— Вот, пожалуйста…

Зал был пуст. Чехол и вечернее платье от ливанского дизайнера Зухаира Мурада, которое мать Глеба подарила Лизе, исчезли. Копии помолвочного кольца на руке ее мертвой подруги тоже не было.

По пудровому наряду покойной рассыпались десятки прекрасных молочных, под цвет украденного платья, кустовых роз.

Ангелина тяжело опустилась на корточки, держась за живот. Ей хотелось позвонить Паше, но она знала, что сейчас он спасает друга из неприятностей. Скоро он со всем справится и приедет.

В следующую секунду она потеряла сознание и не узнала, что каменщики зашли выпить кофе и вызвали «Скорую» для нее.