— Думаю, да.

— По вам это видно. Я как‐то сразу заметила.

— Да? Спасибо. Так как познакомились, вы говорите? — попытался вернуть беседу в деловое русло Павел.

— Легко и просто. Она просто начала приводить свою крысу гадить у входа в наш подъезд. Вы вот со своей девушкой где познакомились?

— В похоронном агентстве.

Инга Петровна посмотрела на Банина с выражением «Ваша песенка спета». Он попытался оправдаться:

— Она там делает людей красивыми. Напоследок. Давайте, пожалуйста, вернемся к делу.

— Угу. В общем, Ирка сюда быстро переехала. Развела сумасшедшую деятельность. Дверь ей не та — давайте поменяем. Трубы старые — пусть скидывается весь стояк. Мусор вонючий обожала в общий коридор вынести или вообще на ковер Иванниковых из соседней квартиры поставить. Вот вам крест, раз в неделю минимум так делала! — всплеснула руками Вендина.

— Неприятно, конечно.

— Ну, мы ей объявили войну всем подъездом. Перестали здороваться. Мусор ее под дверь производительницы ставили. А потом к Алексею Анатольевичу мать на обследование приехала. Деревенская. Он же с Озерок. Ну, и началось. Только он в универ свой, свекровь с невесткой — орать… У нас люди окна в майскую жару закрывали, так слышно было. Но мать — она всегда мать. Вы вот свою мать любите?

— Разумеется.

— Представляю, — Вендина поджала губы, — как она работу вашей девушки одобряет.

— Инга Петровна, давайте, пожалуйста, вернемся к воспоминаниям о событиях начала нулевых годов.

— А че вспоминать? Мать Алексея Анатольевича все по врачам ходила. Потом слегла. Под конец не вставала уже. Он с ней возился. Иванниковым за досмотр и уколы, когда на работе был, честно платил. У него в институте, что с инвалидом живет, никто и не знал, поди. И ведь молодой мужик! Мог еще семью, детей завести! Вы вот со своей гробовщицей мальчика или девочку хотите?

Банин побагровел.

— Она скончалась весной две тысячи шестого, — спохватилась Вендина. — В марте. Алексей Анатольевич три месяца был сам не свой. А в июне погиб ни за грош. В милиции нам тогда сказали, что убийца ограбить хотел, да спугнули. Мол, кто‐то из жильцов вызвал лифт и не дождался, а кабина все же остановилась на шестом этаже. Преступник и ударил ножом Алексея Анатольевича. Но народ‐то у нас простой. По выходным лифт вызывать, да так, чтоб уйти, некому. Соседи, даже Иванниковы вот, и я сама на дачах все.

* * *

Выйдя из подъезда, где погиб научный руководитель Юлии Юнг, Банин проверил сообщения и позвонил Гурову.

— Лев Иванович, вы просили выяснить, почему Соляйников не форсировал отношения. Тут все просто. Неудачный брак (свекровь не ужилась с невесткой) и больная мать. Он ухаживал за матерью все годы, пока Новина писала у него диплом.

— Ничего не мог предложить ей?

— Думаю, так. В подъезде полно пожилых. Квартира небольшая. Даже светилу науки сюда девушку не привести.

— Особенно когда девушка, — Гуров вспомнил фото, — ураган такой. Хотя жаль. Она его, похоже, и правда любила. Ладно! Отбой!

— Лев Иванович!

— Да.

— Тут еще такое дело. Береговы пишут: Брадвин арестовал Глеба. Сейчас допрашивает, наверное.

— Я понял. Ты сейчас, Паша, езжай домой. Наберись сил. Я что‐нибудь придумаю. А на подмогу Озеркину пусть пока выдвигаются наши несокрушимые силы.

— Береговы уже там. Все управление в страхе держат.

— А Назаров и Юдин?

— Их тоже.

Гуров улыбнулся:

— Молодцы Леля и Лиля! Я бы с ними в разведку пошел. — Ему почему‐то вспомнились «А зори здесь тихие». Будто он тоже вел саму юность сквозь жизненные невзгоды. И его Лизу словно тоже затянули трясина, кикимора, леший. «Над деревьями медленно всплыло солнце, лучи упали на болото, и Лиза в последний раз увидела его свет — теплый, нестерпимо яркий, как обещание завтрашнего дня. И до последнего мгновения верила, что это завтра будет и для нее…» — пронесся прочитанный, казалось, в прошлой жизни текст в голове, и Гуров попрощался. — Ладно, Банин. Будем на связи. Отбой, боец!

* * *

Паша Банин спустился к набережной и увидел на лавочке у воды Ангелину.

— Банин, — она повела носом, — колись! Чем так вкусно пахнет?

— А?

— Не пытайся скрыть вкусноту! У беременных отменное обоняние!

— Ой, слушай! Мне ж пирогов надавали.

— Тумаков надавали? — Она обнюхала его рюкзак, как енот. — За что? Кто бил? Кого бить в ответ? Говори!

— Да не тумаков, а пирогов! С курагой, между прочим. На вот, держи.

Она жадно откусила тесто:

— Ух ты‐ы-ы! И кто же автор кулинарного шедевра?

— Одна нудная бабка. Тебе лучше не знать.

— Почему?

— Гробовщицей тебя назвала!

Ангелина округлила глаза:

— Я ее все‐таки найду!

Он посмотрел на нее с нежностью и прошептал:

— Мне так повезло с тобой. Спасибо тебе.

Ангелина рассмеялась:

— И мне с тобой, добытчик мой!

И ни он, ни она не заметили человека, наблюдавшего за ними с лестницы, ведущей от реки в город.

* * *

— Что вы? Какое беспокойство! Это даже приятно. Удивлена, что кто‐то вообще обо мне вспомнил. — Лидия Кирилловна Полетучая с удивлением смотрела на экран монитора, в котором видела легенду Московского уголовного розыска — полковника Гурова, информацию о котором гуглила утром. После того как он так настойчиво пытался связаться с ней по видеозвонку — как же отвиснут челюсти у пресных пожилых немок из кружка «Круговые спицы» при мэрии Люббенау! — на протяжении двух дней.

Гуров, в свою очередь, видел благополучную женщину средних лет, которая в относительно молодые годы выглядела на уверенные пятьдесят. Нет, ее тело было подтянуто ежеутренними и ежевечерними дальними прогулками с собакой. Ее кожа была покрыта легким загаром от работы в саду, персиковый румянец на низкой скуле был естественным для того, кто проводит много времени на природе, а руки — гладкими, как у каждой доброй хозяйки, которая ежедневно месит тесто на сливочном масле, чтобы порадовать сдобной выпечкой семью.

Но вот уже семнадцать лет она жила в предсказуемой до конца дней каждого гражданина и занудной Германии с ее ханжеским коллективным чувством вины, хваленой новой этикой и возможностью не стесняться седины. Владела белым домиком с аккуратным забором, батутом, клумбой с флоксами, теплицей для выращивания помидоров черри и зелени и березками вдоль забора. Обожала ездить с мужем на вишневую ферму и собирать ягоду для заливных пирогов, сиропа к безглютеновым блинчикам и варенья. Перезванивалась по «Скайпу» с детьми, отдыхающими в байдарочном спортивном лагере летом, и учила по нему румяного племянника мужа тяжело дававшемуся ему русскому языку. Единственными значимыми изменениями в ее жизни за последний год были только переход от изучения лексики по теме «Моя семья» к объяснению лексики по теме «Моя квартира» и торжественное завершение комплекса упражнений под названием «Правила выбора безударных гласных в корне: капризная орфография русского языка».

Гуров был готов поклясться, что рутина и предсказуемость завтрашнего дня старили Лидию Кирилловну Полетучую больше прожитых лет. Где‐то там, под саркофагом немецких дисциплины, пунктуальности и послушания, еще жила и изнывала от скуки любознательная ученица бескомпромиссного ученого Алексея Анатольевича Соляйникова. Та, что не боялась расспрашивать скинхедов, зачем они утяжеляют пряжки и ботинки. И написала честный пост — Банин нашел его — о том, зачем вправлять в сапоги и подкатывать джинсы и брюки, открывая обувь.

Нет, Лида Полетучая не была глупышкой, случайно попавшей в грант по изучению субкультуры, культивировавшей насилие. Она писала о моде и брендах Levi’s, Crombie и Dr. Martens как доспехах воинов улиц, и сейчас, как опытный следователь, Гуров чувствовал, что за маской напускной скромности собеседница прячет проснувшееся в бывшей студентке СГУ главное качество всех ученых — ненасытное любопытство. Ну‐ну.

— Неужели кто‐то еще знает про «Отроков во вселенной»? — Полетучая нетерпеливо теребила хвостик утопавшего в кружке пакетика чая. — Наш совсем детский научный проект.

— Вы работали по большому гранту, — польстил Гуров, — объединившему ученых нескольких городов.

— Ну‐у-у… Когда разразился большой скандал и «Отроки во вселенной распались», а Алексей Анатольевич Соляйников погиб, кафедра единогласно проголосовала за отмену наших мест в аспирантуре. Нас даже до вступительных экзаменов не допустили.

— И никто не продолжил заниматься наукой?

— Почему? Продолжили. Мы когда‐то смотрели интервью с Лихачевым. Дмитрий Сергеевич вспоминал лагерь. Говорил, что никто не в силах отнять у ученого то, чем он живет. Попавшие в ГУЛАГ лингвисты изучали блатную феню, — она смущенно улыбнулась, — арготизмы. Мы занялись разработкой тем, которым планировали посвятить диссертации, в прикладном аспекте.

— Например?

— Что далеко ходить? Я стала консультировать киношников‐документалистов. А потом был фестиваль короткометражек «Саратовские страдания», куда меня пригласили как эксперта на встречу со зрителями. Команда кинематографистов из Германии, которая привезла фильм «Тоска по Волге» о релоцировавшихся в девяностые немцах Поволжья, тоже представляла своей проект. Мы с режиссером, который снял в кино своих родителей, понравились друг другу. Я водила его по местам прежней немецкой слободы, в краеведческий музей, где культуре его предков посвящена часть зала. Его поразила сохранившаяся католическая исповедальня. В общем, — она обвела глазами светлую кухню с тарелками на стене, в которой сидела, — как видите, наука предопределила мою судьбу, хоть и не стала делом всей жизни.

И это Kinder, Küche, Kirche, как мог заметить Гуров, не внушало Полетучей восторга.

— Вы ведь были не единственной, кто некоторым образом продолжил исследование. Ваш коллега по гранту, Егор Слепокуров, даже окончил аспирантуру, например.

— Ну, у Егора просто упорства всегда было на десять человек. И это еще если густо развести. — Она пробарабанила пальцами победный марш по столу. — Он написал самарцам, которые работали с нами по гранту. Они не раз слышали его на конференциях. Кроме того, Егор сидел документоведом на кафедре, и вся переписка по поводу публикаций их профессоров и доцентов в наших сборниках, приезда в Саратов для оппонирования шла через него. В общем, он продолжал работать над нашей темой в Самаре, а когда наша кафедра не могла набрать нужное количество желающих поступить в аспирантуру, — она взяла со стола фарфоровую фигурку осла, — триумфально въехал в город.

— Вы сопоставляете, — Гуров иронично поднял бровь, хотя на деле оставался очень серьезным, — его с Мессией?

Она медленно обмотала хвостик чайного пакетика вокруг широкой ручки кружки.

— Он был своеобразным евангелистом «Отроков». Это ему пришла в голову мысль продвигать серьезное научное исследование через онлайн‐дневник. И идея с днями недели, которые мы должны поделить между собой, тоже его. Егор как‐то прислал нам в «Аську»… — она усмехнулась, — была такая бесплатная система мгновенного обмена сообщениями…

— Лидия Кирилловна, я ее помню, — успокоил Гуров. — А уж дискеты до сих пор где‐то на антресолях лежат.

— Слава богу! А то иногда кажется, я так стара, что дети скоро спросят, как мне удалось справиться с психологической травмой оттого, что динозавры вымерли.

— Представляю.

— Вы не знаете самого страшного, — мрачно заявила она. — Мои сын и дочь уверены, что это было после того, как распался Советский Союз.

— Давайте вернемся к евангелизму «Отроков во вселенной».

— Ах да! Простите. В общем, Егор поделился отрывком из интервью Бродского об Ахматовой. Что она была человеком другой эпохи, помнила не только даты, казалось бы, не столь важных событий, но и то, какой был день недели тогда. Егор предложил нам создавать нечто важное, своеобразно сохраняя для потомков хронику наших академических деяний, вплоть до дней. Мне вот досталась пятница. Логично для модного, — она показала пальцами кавычки, — контента.

— Какой день Егор взял себе?

— Понедельник, конечно. Когда Бог сотворил свет, отделил его от тьмы и назвал свет днем, а тьму — ночью.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Может быть, в каком‐нибудь Оксфорде или Кембридже. Егор всегда был птицей высокого полета. — Полетучая опустила глаза. — Узнай он, как сложилась моя жизнь, посоветовал бы застрелиться.

— А остальные?

— Динка Соколова бы поддержала. Она публиковалась в «ЖЖ» по средам и легче всех пережила наше непоступление в аспирантуру, потому что выскочила замуж за парня с факультета компьютерных наук и информационных технологий через неделю после защиты. Мы все у них на свадьбе гуляли. На подарок скидывались. Она сейчас тоже домохозяйка, судя по фотографиям из Диснейленда в соцсети. С мужем в Штатах живут.

— Она или вы общаетесь с Радомиром Грецевым?

— Субботой? Радик был беззащитным, трепетным. Переживал трагедию каждого подростка, о котором писал, как свою собственную. Таким же был и Ваня Рюмин. Редкий лентяй, кстати, потому и Воскресенье.

— В этот день Бог отдыхал?

— Верно. Хотя Ванька отдыхал всегда.

— Почему вы говорите об этих ребятах только в прошедшем времени?

— Потому что их нет. В пандемию у нас была онлайн‐встреча выпускников. Всем хотелось поддержать друг друга. Радик и Ваня не «пришли». Ну, и кто‐то с курса сказал, что их нет. Вроде нелепо погибли на рыбалке летом.

Она уперла указательный палец в нижнюю губу, стараясь скрыть напряжение.

— А о смерти Юлии Новиной, которая стала известна как Юлия Юнг, вы не знаете? Ее похитили из съемной квартиры, где она консультировала, и зверски убили. — Гуров поделился экраном, на котором открыл фотографию с места обнаружения тела Чешевой.

— Какой ужас! — Полетучая застыла с ладонями, прижатыми в молитвенном сплетении ко рту. Ей казалось, что Гуров каким‐то образом перенес ее в самый ужас российской жизни, от которого, как она считала, ее непробиваемо укрыл немецкий фахверк.