“Я поставил бы одного человека наверху для наблюдения”, - непринужденно сказал Ранклин. “Разумный человек. Пусть он кричит вниз, что с ним все в порядке после каждого разрыва снаряда. Вы будете знать, когда они пойдут в атаку: звуки горна прекратятся, оба орудия будут стрелять одновременно – так быстро, как только смогут. Пулемет тоже.”

В освещенном лампой углу леди Келсо осторожно срывала одежду с тела только что раненного араба. Он закричал, когда воздух достиг раны.

Возможно, крик помог. Хаким отдавал властные приказы – и ему подчинялись. Леди Келсо прошла мимо, чтобы ополоснуть руки в медном тазу, оставив воду ржаво-красной в свете лампы. “Это "хуже", чего вы ожидали?”

“Артиллерия. Горные орудия. Я должен был подумать о них”.

“Я полагаю, с ними ничего нельзя поделать”.

“Там могло бы быть ...” Всего два орудия, слишком далеко друг от друга, чтобы поддержать друг друга в случае нападения ...

Она ждала, но он молчал, размышляя. Она отвернулась.

“Все в порядке. Не задавать вопросов - это одна из тех вещей, в которых я лучший”.

“Просто даю ответы”.

Она помолчала, затем сказала: “Я полагаю, что да ... Слишком часто раньше ответом была только я. Но теперь ... ”

Она вернулась к раненому арабу, когда Хаким вернулся, чтобы спросить: “И это все, что мы можем сделать?”

“Нет. Если у вас действительно есть секретный запасной выход, позвольте мне взять полдюжины человек, и я, возможно, добуду для вас одно из этих ружей”.

25

Перевал, который О'Гилрой нашел между предгорьями и вершиной, существовал, но никто им раньше не пользовался, потому что это была ненужная петля, а путь вверх по притоку, а затем по высохшему руслу реки был более пологим и легким. Этот путь означал огибание скал и ныряние под ветви деревьев, но на дальней стороне он также мог означать преимущество возвышенности, а О'Гилрой действительно знал тактику пехоты. Любой, кто сражался с бурами и остался жив, узнал больше, чем учила Армия.

Едва они начали подниматься, как слабый шум заставил их поднять головы. Берти прислушался, затем крикнул: “Это был пулемет Максима?”

“Вероятно. У них есть один”.

Они брели дальше и были все еще ниже гребня, когда услышали звук горна и первый выстрел пушки. Все казались довольно далекими, и О'Гилрой нахмурился про себя; этот крюк, казалось, был пустой тратой времени.

Снова зазвучал горн, и выстрелило второе ружье – гораздо ближе. Фактически, прямо над гребнем. Он спешился, привязал лошадь к дереву и пошел вперед пешком. К тому времени, как он перевалил через гребень, он уже догадался о закономерности. Пулемет не имел к этому никакого отношения: он стрелял наугад короткими очередями, вероятно, отвечая на одиночные выстрелы, которые, должно быть, доносились из монастыря. Но звуки горна – откуда-то со стороны монастыря – управляли огнем орудий, которые сами не видели цели.

Первое ружье находилось далеко справа от него. Но второе было в русле реки почти прямо под ним. Оно выстрелило снова, и он точно нацелил его. Глядя на это сверху вниз, он был мечтой пехотинца и ночным кошмаром артиллериста.

* * *

Тайный путь начинался с выхода из задней части монастыря через грубо огороженный загон. Дюжина лошадей там – маловато для всего отряда – были напуганы взрывами, и вскоре они могли пострадать. Но что кто-либо мог поделать? Следующим шагом, казалось, было спуститься в колодец, идея, которая совсем не понравилась Ранклину. Но оказалось, что широкая шахта неправильной формы была вырублена столетия назад, чтобы перекрыть небольшой подземный ручей. Таким образом, она вела в туннель, а не просто уходила под местный уровень грунтовых вод.

Они спускались по веревке с узлами, иногда ползли задом наперед по каменному склону, иногда свободно болтались и перебирались через руки. Всего было, наверное, футов тридцать, одно из тех расстояний, которые кажутся незначительными, но огромны, когда спускаешься во все более густую темноту и сырость. А потом он стоял по колено в ледяной воде, ожидая, когда спустятся последние двое мужчин и один из них уже там, чтобы зажечь штормовой фонарь.

На самом деле они ушли до того, как упал последний человек, такая позиция, которая предполагала, что каждый человек может не отставать, и никто на самом деле не командовал. В данный момент в этом не было необходимости: они просто шли по туннелю, спотыкаясь и скользя на спуске. Но если придется принимать какие-либо решения, понял Ранклин, ему придется начать навязывать свою волю. Без общего языка это может быть непросто, особенно если вы будете делать это под хрипы и ворчание из конца очереди.

Затем он понял, что может видеть – смутно, – куда ставит ногу, и за очередным поворотом впереди показался тускло-зеленый свет: зеленый, потому что внешний мир был перекрыт тощим кустарником, возможно, естественным образом растущим в сырости, возможно, посаженным, чтобы скрыть расщелину, через которую ручей стекал в овраг.

Они все еще были на высоте пятидесяти футов, но вдали от разбрызгивающейся воды было достаточно обвалившихся камней, чтобы относительно легко спуститься вниз. Или выше, размышлял Ранклин, но ни один захватчик не мог рассчитывать на то, что ему удастся подняться так высоко.

Когда монастырь скрылся из виду, а конец пулеметного окопа был скрыт за изгибом оврага, они поднялись по нему через небольшой ручей к оврагу поменьше и круче в противоположной стене, из которого вытекал еще более мелкий ручей. Арабы легко поднялись по ней, не делая вид, что замедляют его пыхтящий шаг. И как только они достигнут вершины, им придется пробежать, возможно, милю по широкому полукругу вне поля зрения пулемета, чтобы добраться до сухого русла реки и пушки.

Он уже дышал ртом; Бог знает, чем он будет пытаться дышать через двадцать минут.

* * *

О'Гилрою стрельба казалась размытой и неторопливой. Но, поскольку до конца дня оставалось почти шесть часов, Зурга мог не торопиться и сделать все как надо. Когда О'Гилрой вернулся к Коринне и Берти, у него на уме был твердый план.

“Да, ты тоже останешься здесь с лошадьми”, - сказал он Коринне. “Не спорь: у нас всего две винтовки, так что ты будешь мишенью впереди”. Он повернулся к Берти. “ Прав ли я, думая, что ты предпочтешь стрелять в парней, работающих с этим оружием, а не в меня?

Берти покорно кивнул. “ Я испытываю большие угрызения совести, что...

“Забудь об этом, тебе хочется кого-нибудь убить”. О'Гилрой достал из кармана пригоршню патронов; у Берти снова была его собственная винтовка, но пустая. “Вы когда-нибудь раньше стреляли в человека?”

“За тридцать лет, проведенных на Востоке и в пустынях...” Берти был совершенно не в состоянии ответить "да" или "Нет", и О'Гилрой перебил его.

“Парень, которого ты пощадишь, именно он тебя убьет”.

* * *

Пробегая трусцой по усыпанному камнями склону чуть ниже линии деревьев, Ранклин услышал сквозь похожий на прибой рев в своих легких случайные удары ружейных выстрелов и пение горна.

Теперь, казалось, звук прекратился, и, вспоминая, он понял, что последний сигнал горна был другим. Несколько коротких нот и одна длинная. Это звучало как “тихо”.

О Боже: орудия произвели дальнобойный выстрел. Это был сигнал остановиться, разложить боеприпасы по рукам и быть готовыми к финальному неотправленному обстрелу атаки – а им все еще не хватало сотен ярдов. Он опоздал ни для чего, кроме мести.

* * *

О'Гилрой выбрал две позиции на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, каждая из которых была защищена деревом или кустами, а не скалой. Скала была ловушкой и обманом. Он был достаточно прочным, но сквозь него нельзя было заглянуть, как сквозь куст, и он рикошетил, давая пулям второй укус в тебя.

Берти хотел подойти поближе, но О'Гилрой отказался. Он согласился бы на большее расстояние – в любом случае, по его оценке, оно составляло чуть больше трехсот ярдов – и на более легкое отступление в укрытие за гребнем. Это был старый солдат, проявивший себя.

И что бы они ни сделали, это вызвало бы достаточно неприятностей, устроив засаду на пулемет сверху и сзади. Он был расположен на ближней стороне высохшего русла реки, где открывался проход, образующий местность, максимально ровную, какую только можно было найти. О'Гилрой помнил, что было важно, чтобы оба колеса находились, по возможности, на одном уровне. Вы могли стрелять с высоты одного колеса, но должны были внести поправку, стреляя немного в сторону. С высокой стороны или с низкой? Он не мог вспомнить.

Само ружье было на удивление маленьким, казавшимся карликом рядом с четырьмя мужчинами, ухаживавшими за ним: двое сидели по обе стороны казенной части, двое доставали патроны из ящиков, отодвинутых в сторону. Все они были одеты в светло-хаки; предположительно, турецкая форма. Пятый человек – командир орудия - был одет в серое и стоял слева: О'Гилрою показалось, что он узнал Альбрехта, дородного баварца. Ему не повезло, он оказался на другой стороне. Это был единственный способ думать об этом.

И в любом случае он был целью Берти. “Вы берете того, кто сидит у ружья слева”, - прошептал О'Гилрой, делая ударение левой рукой, “а затем следующего налево. Я посажу того парня, который сядет справа, и буду работать правильно. Вы поняли?”

Для начала это должно быть легко. Сложность может возникнуть, когда за ними придет защитный пикет. Он не мог видеть такой пикет, но они должны были быть там; вероятно, среди деревьев на дальней стороне русла реки, защищая от нападения со стороны цели. Он отправил бы Берти обратно и, возможно, остался бы сам достаточно долго, чтобы прикончить одного из них, притупить их энтузиазм, но после этого старый солдат в нем мог бы взять верх.

“Не лучше ли было бы пострелять по ящикам с боеприпасами?” Прошептал Берти.

“Нет. Может и не сработать, и люди разбегутся. Они - вот что важно. Следи за мной, и я подам тебе сигнал”.

Берти кивнул и уполз на свое место. Прозвучал сигнал горна, прерывистый, а затем одна длинная нота.

Альбрехт дунул в свисток, маленькая группа вокруг орудия расслабилась и распалась. Сидящие мужчины, вторые и третьи в команде, встали, потянулись и закурили сигареты. Заряжающий начал укладывать патроны на куртку, расстеленную на влажной, покрытой песком земле рядом с ружьем, и Альбрехт засуетился. Он вмешивался в расстановку боеприпасов, проверял прочность лопаты, заглядывал в прицел, но не прикасался к нему. Он был олицетворением человека, которому нечего делать, но работа которого выполнена. Пистолет попал в цель.

Когда горн зазвучал снова, он свистнул, и команда сомкнулась, пригнувшись или сидя. О'Гилрой поднял Винчестер, прицелился, затем кивнул Берти, который со знанием дела устроился за своей винтовкой. Тем не менее, О'Гилрой не доверял компетентности этого человека. Ну что ж . . . Он прицелился, сделал вдох и нажал на спусковой крючок.

* * *

Группа Ранклиня услышала стрельбу и немедленно залегла на землю. Он подполз к укрытию за скалой и начал вспоминать и анализировать то, что услышал. Мимо не пролетело ни одной пули, стреляли из двух разных винтовок. Странно. Он посмотрел на ближайшего араба, и тот, казалось, тоже был озадачен.

Стрельба прекратилась. Один араб осторожно поднялся на ноги, и, конечно, это сделали все остальные. Так что Ранклину пришлось. Они двинулись вперед пригнувшейся, не по-солдатски, рысью, примерно в трехстах ярдах от линии верхушек деревьев, растущих на берегу ниже края плато.

Они услышали крики и новые выстрелы, арабы бросились на землю и на этот раз открыли ответный огонь. Назад? – Ранклин не был уверен, что в них еще кто-то стрелял. Но это был верный способ заставить их сделать это.

* * *

Заряжающий просто стоял там со снарядом в руках, когда номера два и три сползли с сидений орудия. Он, должно быть, слышал выстрелы, он мог видеть результаты, он просто не верил в это. Он только начал поворачиваться, когда второй выстрел О'Гилроя попал ему в бок, и он пошатнулся. О'Гилрой только сейчас заметил, что Альбрехт бежит к ним в поисках укрытия у подножия склона, а затем растянулся на земле, когда Берти выстрелил. Его сомнения относительно готовности Берти хладнокровно убивать, как понял О'Гилрой, были неуместны.

Он сам размахнулся и выстрелил во второго заряжающего, который двигался вниз по течению с поразительной скоростью, возможно, даже быстрее, чем маломощная пуля Винчестера, потому что она промахнулась. Он перенацелился в первого заряжающего как раз в тот момент, когда Берти прикончил его. После этого стрелять стало не в кого.

О'Гилрой помахал Берти рукой, чтобы тот возвращался, как и планировалось, прежде чем пикетчики успели спуститься с лесистого берега напротив. Но Берти знал, насколько хорошо он справился со своей привычной и мощной винтовкой, и притворился, что занят перезарядкой. О'Гилрой проклял и его, и Винчестер и действовал сам. Рычаг был простым и быстрым, но, клянусь Богом, он врезался ему в костяшки пальцев.

Когда грохот выстрелов затих, он понял, что выкрикивают несколько голосов – похоже, это были вопросы и приказы. Затем турецкий солдат потерял равновесие и выскользнул из-под деревьев на открытое русло реки; О'Гилрой позволил Берти прикончить его, в то время как сам сделал три быстрых выстрела в сторону движения среди деревьев выше. Раздался визг.

Затем, впервые, несколько винтовок выстрелили в их сторону – несомненно, пуля с воем отскочила от скалы неподалеку. Но стрельба казалась далекой. Они были достаточно высоко, чтобы видеть поверх верхушек деревьев противоположный берег и плоскую, затянутую туманом скалистую местность за ним. Там О'Гилрой увидел вспышку винтовочного выстрела.

“Слева впереди, за деревьями, на вершине, примерно в пятистах-шестистах ярдах...”

“Не стреляйте”, - сказал Берти. “Они могут быть друзьями”.