“Я бы выпила кофе, пожалуйста”, - сказала леди Келсо. “Кажется, мы и так едем с большой скоростью”.

“Да. Естественно, мы должны ехать быстро. Задержка на железной дороге ... ”

“Мискал Бей дал вам какой-нибудь срок? Он угрожал заложникам?”

“Ах ... нет. Нет. Но это больше всего беспокоит Железную дорогу”.

“И семьи железнодорожников”, - едко напомнила ему леди Келсо.

“Конечно, да”.

Ранклину пришло в голову, что перед ним два человека, чьи взгляды на жизнь примерно так же противоположны, как Северный и Южный полюса. Леди Келсо, с ее вежливостью, могла притворяться, что интересуется чем угодно, но на самом деле заботилась только о людях. Что касается Стрейбла, то, если только вы не могли завести его или разжечь, он не был заинтересован. Без компании, остановок и происшествий в поезде это могло бы быть долгим путешествием.

Он сказал: “Конечно, я ничего не знаю о выкупах и заложниках, но если бы я знал, что в мою сторону направляются пятьсот тысяч золотых франков, тогда я, вероятно, не был бы слишком нетерпеливым – что? Я полагаю, он действительно знает, что это произойдет?”

“Да, я уверен, что ему сказали”.

Леди Келсо нахмурилась. “Это все еще увеличивает цену на жизнь ... ”

Затем принесли поднос с кофе, и она отказалась от Стрейбла и села с ним. Они находились в самой задней из двух рубок; передняя, под трубой и мостиком, по-видимому, была территорией офицеров, и, поскольку столовая и их каюты находились прямо под ней, был очевидный намек на то, что пассажирам следует оставаться на корме и не мешаться под ногами. Сам салон был большим, и в нем было все, чтобы сделать его удобным – кожаные кресла, маленькие столики, пепельницы, - но производил впечатление отеля, находящегося в ведении военных, так что все было корректно, солидно и по хорошей цене, но совершенно без стиля или уюта.

Ранклин спросил: “И с какой скоростью движется этот корабль?” Он был почти уверен, что Стрейбл знает ответ. Он знал больше.

“Двадцать два километра в час ... э-э, двенадцать узлов, я думаю. Двигатель трехцилиндровый, тройного расширения, и я понимаю, что при ста восьмидесяти тысячах килограммов угля он может ...

Ранклин почти не слушал. Даже если Штрейбль беспокоился о судьбе своих товарищей по железной дороге – и, возможно, из-за того, что они были всего лишь из плоти и крови, он не казался особо обеспокоенным, – почему Дальманн и руководство железной дороги должны чувствовать то же самое? Мискаль не просто назначал цену за жизнь, он назначал чертовски высокую цену, учитывая, что люди гибнут каждый день на строительстве железных дорог; это может показаться бессердечным, но так просто случилось. Более того, если бы случилось худшее и Мискаль убил заложников, он заклеймил бы себя злодеем в глазах всего мира, турецкое правительство было бы вынуждено действовать – и деньги на выкуп были бы спасены.

Возможно, это была просто задержка; сотни или тысячи людей, бездействующих, также были высокой ценой. Но он не мог не задаться вопросом, было ли худшее каким-то образом хуже, чем им говорили, – и каким образом.

Он проснулся и услышал, как Стрейбл говорит: “... а завтра капитан думает, что, возможно, будет шторм ... ”

* * *

Ближе к обеду О'Гилроя согнали вниз и провели на кухню, где Теодора возилась у большой чугунной плиты. Это было большое, теплое помещение, заставленное медными кастрюлями для приготовления пищи, уменьшенная версия ирландских кухонь Большого дома, на которых О'Гилрой бывал, когда по-настоящему работал шофером. И, как у них, здесь кухарка была Королевой, приказывая Арифу и Ибрагиму передать то или сделать то и получая беспрекословное повиновение. Она говорила с ними по-французски; О'Гилрой немного знал, но решил не признаваться даже в этом.

“Прошу прощения за вопрос, - сказал он, - но все это не похоже на то, что я слышал о турецких домах”.

“Турок?” взорвалась она. “Это французский дом. А ты думал, я турок? Я грек, а ты... идиот.

“Извините за это. И эти парни тоже?”

“Они бедуины. Для тебя, араб. Как ты думаешь, мсье Лакан стал бы принимать у себя в доме турок?” Она презирала его своими темными глазами. “Английский достаточно плох”.

“Я ирландец”.

Ее жест сказал ему, что это не поможет.

Они поели – густой овощной суп, затем баранину и что–то похожее на рис, но не совсем им являвшееся, - за большим исцарапанным кухонным столом. Посадив О'Гилроя на стул с высокой спинкой и намотав цепь на верхнюю перекладину, они вдвоем придавили его к земле и сняли большую часть веса с его шеи, оставив руки свободными. Но после этого они обращались с человеком в цепях как с чем-то совершенно заурядным, не заслуживающим комментариев или взгляда. Это несколько угнетало его.

По крайней мере, Теодора предложила ему настоящий кофе с приторно-сладкими кусочками, которыми завершалась трапеза. Два араба заинтересовались, только когда он закурил одну из своих сигарет.

“Скажи им, что они могут курить сами, если только они не позволят мне пойти купить еще”.

В результате короткого разговора выяснилось, что в доме почти закончились сигареты. “Ариф, ” сказала Теодора, “ купит немного. Дай ему денег”.

Итак, О'Гилрой дал ему пригоршню мелочи, и Ариф вышел. Теодора начала убирать со стола.

“Скажите мне, ” спросил О'Гилрой, - разве ваш народ – греки – не воевал с Турцией примерно год назад?”

“Мы вернули Салоники, которые всегда были греческим городом”.

“Вы были в это время в Константинополе?”

“Конечно, но мсье Лакан видел, что мне не причинили вреда. Он защищает свой народ”.

“Молодец ... Вы когда-нибудь слышали об англичанине, офицере, который помогал вашей греческой армии с ее пушками в Салониках?”

Она подумала, потом спросила: “Англичанин, которого они называли Овцой?”

“А?”

“Он носил овечью шубу, поэтому его звали, я думаю, полковник Шепп... нет, Овца-солдат ... нет, ” она нетерпеливо щелкнула пальцами, - вы бы сказали, Овца-воин”.

“Этот...?” О'Гилрой едва сдержался, чтобы не рассмеяться; Рэнклин никогда не признавался в этом прозвище.

“Вы тоже его знаете?”

“Я работаю на него. Его зовут Ранклин. Он - ”Нет, ему лучше не говорить, что Ранклин был в Турции “ - он послал меня сюда работать против турок. И немцев ”.

Она снова села и взяла одну из оставшихся у него сигарет. “ Значит, он вернулся в английскую армию? И вы тоже солдат, да?

“В некотором смысле, да”.

Она обдумала это. “И вы сказали мсье Лакану?”

“Он не дал мне особого шанса, пошутил с опиумом – и вот я здесь”.

Она одобрительно кивнула. “Он думает, что ты был... препятствием”.

“И он действительно собирается меня отпустить?”

“Разве он так не говорил?” Ее дерзкие темные глаза призывали его не верить этому.

О'Гилрой неохотно отложил разговор о своем будущем. “Вы слышали о парне Зурга Бее? Турецкий солдат – может быть, майор”.

“Полковник, если он бей”, - автоматически ответила она. “Нет, я его не знаю”.

“Крупный парень, лет сорока или около того, с бородой...”

“Турецкие офицеры не носят бород”.

О'Гилрой пожал плечами. “Ну ... у него был паспорт. Был в Германии, у него был немецкий паспорт для него, когда он проезжал через Балканы, но он турок, это точно”.

Вопреки себе, она была заинтригована – бородой, фальшивым паспортом. В конце концов, в этом доме явно царили интриги. “Османские имена говорят так мало, часто бывает только одно имя, и оно может быть ненастоящим, имя, придуманное друзьями...” она снова щелкнула пальцами. “... как ты это произносишь?”

“Прозвище?”

“Да, да ... Умелый, ... Меч...”

“Ужасный?” Это вызвало у него мрачный, острый взгляд, и он попытался отыграться, вспомнив прозвище противника Ранклиня в войне 1912 года. “Торнадо?”

“Да. Есть офицер по имени Торнадо. Я думаю, его так звали в Военной академии. Казурга”.

“А?”

“Казурга, Торнадо”. На этот раз она услышала свой собственный голос. “Ты сказал Зурга... Казурга”. Она встала и затушила сигарету. “Подожди”.

“Ты думаешь, у меня есть выбор?” Пробормотал О'Гилрой.

Через несколько минут она вернулась с пухлым альбомом для вырезок, листая страницы, обклеенные газетными вырезками. “Вот”. Она хлопнула книгой перед ним. “Это тот самый человек?”

Это была убогая репродукция строгого студийного портрета, в униформе и, конечно, без бороды. О'Гилрой попытался мысленно нарисовать один из них карандашом. “Это мог быть он ... Нос и глаза кажутся правильными ... Что о нем говорят?”

Ей не нужно было ссылаться на книгу. “Он был великим героем - ” насмешкой “, - который спас Константинополь от булгар. Конечно, - смягчилась она, - булгары это животные”.

“Он ведь не был ранен, не так ли?”

На этот раз она взяла книгу и одними губами прочла вырезки. “Да ... да, он был ранен в боях за Салоники. Нашей греческой армией”. Она одобрительно кивнула, затем со щелчком захлопнула книгу. “Итак, этот полковник Казурга, Зурга, был в Германии, но вернулся с железнодорожниками. И он тоже уехал на юг?”

“Не видели его с тех пор, как мы приехали сюда, но я думаю, что идея именно в этом”.

“Я должен сказать мсье Лакану”. Она инстинктивно огляделась по сторонам, не зная, как поступить.

“Значит, месье Лакан едет туда, не так ли? Не обратно в Бейрут”.

“Я этого не говорил!”

О'Гилрой успокоил ее: “Ты не сказала ни слова”. Он снова был слишком умен. Она могла бы быть настолько благодарна, чтобы поцеловать ему руку, броситься ему на шею, показать ему выход ... Или, конечно, она могла бы быть проницательным профессионалом, которого такой проницательный профессионал, как Берти, нанял бы и которому доверял.

Теперь она, конечно, проницательно смотрела на него. “И поэтому вы думаете, что я должен поблагодарить вас и наплевать на то, что говорит мне мсье Лакан, что я должен отпустить вас на свободу – да? И ты пообещаешь что угодно, нет? О, я знаю таких мужчин, как ты. Она взяла еще одну его сигарету и стояла, глядя на него сверху вниз.

Он мягко сказал: “Вы сказали, что все равно собираетесь меня отпустить”.

Некоторое время она ничего не говорила. Затем немного смягчилась: “Завтра я скажу вам, что должно произойти. В Константинополь приезжает доктор Циммер ...”

“Zimmer?”

“Возможно, это не настоящее его имя, но...”

“Может быть, мы когда-то встречались”, - задумчиво, очень задумчиво произнес О'Гилрой. “Думаю, во Фридрихсхафене”.

“Хорошо, значит, ты его знаешь. Тогда ты пойдешь с ним, да?”

“Месье Лакан, он сказал, что вы должны были отправить меня с доктором Циммером?”

“Да. Это хорошо для тебя, не так ли?”

“Меня это вполне устраивает”, - солгал О'Гилрой.

18

Это была не самая удачная ночь. Обычно О'Гилрой проявлял определенный фатализм в том, что касалось времени, и мог спать, когда больше нечего было делать, но это было до того, как он стал носить железный ошейник. Раз за разом он извивался в позе, когда чувствовал, что все, что мне нужно сделать, это оставаться в таком положении. Но через пару минут этого не произошло, и ему пришлось начинать извиваться снова.

Прежде всего, эта чертова штуковина была холодной . Он знал, что с научной точки зрения температура у нее такая же, как и у окружающей среды, просто она лучше проводит тепло вдали от него, вот и все. Знание этого не помешало чертовой штуковине оставаться холодной.

Возиться в одиночестве с цепью и висячими замками тоже было бесполезно. Замки – совершенно новые, вероятно, купленные в тот день – были простыми, но надежными, и даже если бы у него была отмычка, она тоже должна была бы быть прочной, просто чтобы использовать необходимый рычаг воздействия. Какой бы ржавой ни была цепь, ей потребовалось еще столетие или около того, прежде чем ее толщина в четверть дюйма стала уязвимой. Итак, он провел слишком много времени, представляя, как доктор Циммер и Ханке прибывают в Константинополь, спешат сюда – где бы это ни находилось; он предполагал, что они все еще в Стамбуле, но поездка в карете была размытой, бессвязной – и увозят его ... Как? В экипаже или машине? Конечно, под дулом пистолета. И тогда...

Тогда, что бы ни случилось, это произошло бы не в доме Берти, а намного позже того, как стало известно, что он находится на борту корабля, идущего на юг. Он не имеет к этому никакого отношения. Аккуратно, без О'Гилроя, который мог бы возразить.

Его единственной слабой надеждой было то, что Феодора не знала, что он знал, что должно было произойти. Знала ли она сама, не имело значения. Имело значение только то, что он убедил ее, что с нетерпением ждет приезда Циммера и отказался от мыслей о побеге. Но, лежа там в этом ошейнике, другой конец цепи был прикреплен висячим замком к железной спинке кровати, казалось, что бросать было нечего.

* * *

После завтрака Ранклин оделся как для горных прогулок и поднялся прогуляться по палубе. К этому времени они прошли Дарданеллы и оказались значительно южнее, но на восточном горизонте все еще виднелась земля, похожая на серую гряду облаков с грубыми краями. Вероятно, большую часть пути они будут в поле зрения суши, поскольку шли вдоль береговой линии, разбитой на мириады островов, и он надеялся, что капитан пропустит их все.

Особенно в плохую погоду, которая должна была наступить позже в тот же день. Ветер перешел на западный, и они получили дополнительный толчок, поставив главный и передний паруса и немного кливера (если он все правильно понял). Это придало им бешеный темп, много брызг и крен влево. Казалось неправильным, что пароход вот так устойчиво кренится.

Он осторожно прошел по высокому краю палубы, глубоко и размеренно дыша, когда думал, что кто-нибудь может на него смотреть, мимо передней рубки на мокрую носовую палубу и обогнул ее с низкой, подветренной стороны. Там на двери в рубке под мостиком была табличка Kapitans Buro – privat , что могло быть только на пользу пассажирам и к их разочарованию, поскольку экипаж знал бы, какая каюта чья. Ранклин почувствовал себя скорее польщенным, чем обескураженным. Нет ничего лучше здоровой прогулки по палубе после завтрака. Если бы только О'Гилрой был здесь или отчитался, он чувствовал бы себя вполне бодро.