К обеду ветер стал порывистым, и паруса были спущены, но вместо того, чтобы поставить "Лорелей" вертикально, это привело к беспорядочной качке. Обед состоял из очень густого рагу и овощного пюре, которое прилипало к тарелкам независимо от того, что делал корабль, что, очевидно, было задумано намеренно и являлось плохим знаком. Никто из офицеров не ел с ними, но для Ранклиня это было хорошим знаком. Чем больше из них будут заняты тем, чтобы не наткнуться на острова, тем лучше.

Стрейбл ел очень мало, и Ранклин заботливо спросил: “Вы хороший моряк?”

“Hein ? Я не моряк. Я...

“Я имею в виду, у вас бывает морская болезнь?”

“Я ожидаю этого”, - мрачно сказал Стрейбл.

Леди Келсо сделала выговор Ранклину, подняв брови, и он сменил тему. “ Скажите, вы используете много взрывчатки при рытье туннелей и так далее?

“Естественно”.

“Совсем немного, я имею в виду?” Рэнклин почувствовал, что плохо справляется с этим; Стрейбл странно посмотрел на него. “Я имею в виду, довольно много?”

“В горах, когда работа идет хорошо, возможно, до ста килограммов в неделю. Это похоже на войну”.

“Черт возьми”, - сказал Рэнклин, пытаясь казаться глупо впечатленным, чтобы придать какой-то смысл своему вопросу.

Вскоре после этого Стрейбл удалился в свою каюту. Леди Келсо и Рэнклин вернулись наверх, в салон, выпить кофе.

“Что, ” спросила она, “ все это было связано со взрывчаткой?”

“Э-э ... До меня дошел смутный слух, что мы, возможно, везем динамит для Мискал–бея – во всяком случае, для его крепости - в качестве последнего средства”.

“Но если бы Железная дорога поставляла его тоннами, в этом не было бы необходимости?” решительно спросила она. “Я, конечно, надеюсь, что с приближением шторма у нас нет с собой ничего подобного”.

“О, большинство взрывчатых веществ очень устойчивы”. Затем он поспешно добавил: “Так мне сказали. В любом случае, у нас должны быть боеприпасы к тем пушкам на палубе. Но так поступают все военные корабли, если вдуматься, и они не взрываются во время штормов.”

“Полагаю, что нет”. Она осторожно поставила чашку и сделала благородный глоток. “Но мы точно знаем, что везем все эти золотые монеты ... Вы не знаете, куда?”

“Э-э... не думал об этом”, - солгал Ранклин.

“Просто предположи, ” сказала она спокойно, почти мечтательно, - что ты мог бы узнать, где это хранилось, и стащить немного или просто выбросить за борт, это скорее испортило бы их маленькие планы, не так ли?” И она одарила его милой, сияющей улыбкой.

* * *

Утро для О'Гилроя прошло медленно. Вдохновленные успехом с приковыванием его цепью к кровати, они теперь повесили ее на висячий замок у подножия чугунной печи в комнате на первом этаже. Это означало, что Арифу не нужно было все время наблюдать за ним, и делало это еще более унизительным, когда Теодора вытирала пыль в комнате вокруг него, доливала в керосиновые лампы и заново разжигала печь. Но ему приходилось притворяться полным надежд и веселья, просто скучающим.

“Это ненадолго”, - заверила она его. “Поезд из Вены прибывает, я думаю, в три часа”. Затем, судя по звукам на лестнице и внизу, она отправилась на рынок. Он уже довольно хорошо понимал, где они находятся – или, по крайней мере, насколько близко – по таким звукам.

Поэтому, когда его снова заковали туда после обеда и он решил, что в данный момент все они внизу, он пошевелился.

От плиты у него был радиус действия двенадцать футов плюс длина его руки. Он работал быстро и по плану, держа цепь как можно выше от пола, чтобы действовать как можно тише. Сначала он опустошил медную вазу для фруктов, затем собрал все лампы в пределах досягаемости – четыре из них – и вытряхнул керосин из них в вазу. Он здорово перебрал пинту и пожалел, что это не бензин, поскольку парафин горел только тогда, когда его нагревали или распыляли во что–то вроде фитиля или горелки. Тем не менее, зажечь факел было легко, когда это был не твой собственный дом: он оторвал ножку от стула, обернул ее кружевной салфеткой и смочил керосином. Он поставил миску с остатками на плиту разогреваться, снял абажур с последней лампы и зажег фитиль.

Затем он обдумал, что должно произойти дальше, и, подумав, побрызгал еще парафина на маленький коврик поблизости. Услышав шаги на лестнице, он зажег факел от лампы и взял чашу.

Ариф вошел первым, Феодора сразу за ним, и их немедленное внимание привлекло пламя. Теодора позвала Ибрагима.

“Отлично; чем больше, тем веселее”, - сказал О'Гилрой. “Я думаю, это деревянный дом. Я слышал, в этом городе было несколько хороших пожаров с такими домами. Были бы не прочь увидеть это своими глазами.”

Ибрагим поспешил внутрь. О'Гилрой сказал: “Хорошо, первым делом Теодора разблокирует эту чертову цепь. Вы двое, оставайтесь на своих местах”.

Один Ариф мог бы, просто мог бы, проявить благоразумие, но не в присутствии Ибрагима. И наоборот. Как бы то ни было, оба вытащили ножи и выступили вперед. О'Гилрой наклонился и провел факелом по ковру. Он с готовностью вспыхнул.

Они остановились, глядя на Теодору в ожидании приказаний. Она ничего не сказала. Ковер горел весело и прочно. О'Гилрой плеснул парафином на ближайший гобелен.

Затем Феодора заговорила низким, твердым голосом, и арабы неохотно вложили ножи в ножны и отступили назад. Она выступила вперед. “Вы должны позволить мне сначала потушить этот огонь, иначе он ...”

Вместо ответа О'Гилрой плеснул еще керосина на пылающий ковер.

Выглядя – для кого-то более начитанного, чем О'Гилрой, – как Медуза в один из своих плохих дней, Теодора выудила ключ из кармана фартука и расстегнула воротничок. “Мсье Лакан убьет вас”, - выплюнула она. Ошейник и цепь упали на пол.

“Теперь не давайте мне еще одного повода сжечь дом этого человека”. Он все еще держал факел и чашу близко друг к другу, когда с облегчением потянулся и повернул шею. “Джейзус, так-то лучше”.

“Теперь я должен прекратить огонь”.

“Идите вперед, примите всю необходимую помощь. Просто держите мальчишек подальше от меня, вот и все”.

Чувствуя себя легким, как балерина, О'Гилрой направился к двери. Ибрагим осторожно обогнул его, чтобы помочь Теодоре, но Ариф встал у него на пути, держа руку на ноже и что-то прикидывая. . .

“Скажите Арифу, что он уже попадет в ад, горящий в огне”, - предупредил О'Гилрой.

Феодора отдала приказ, но Ариф не подчинился. Быть известным как “Ужасный” - это то, чему ты должен соответствовать.

О'Гилрой плеснул половину оставшегося парафина на бороду и лоб Арифа. Он отскочил назад и зашипел от ярости, выхватил нож и – О'Гилрой держал факел, как свой собственный нож, готовый к выпаду. Запах парафина обжег лицо Арифа, когда тот согрелся у него на груди.

Затем он что-то прорычал и отступил в сторону.

О'Гилрой плавно прошел через дверь и спустился по лестнице, внезапно осознав, что его чертов пропуск во внешний мир истечет в тот момент, когда он выйдет за пределы деревянного дома. Он тоже был бы довольно заметен, если бы нес этот факел.

Он добрался до входной двери, где ему предстояло поставить либо чашу, либо факел; он не планировал так подробно. Ариф наблюдал за происходящим с верхней площадки лестницы.

Через мгновение О'Гилрой поставил миску, открыл дверь, взял миску, вылил содержимое на дверную щеколду с внутренней стороны и поджег ее. Затем он захлопнул пылающую дверь перед носом Арифа, когда тот сбежал вниз по лестнице.

Затем он убежал.

Дорога снаружи была не более чем мощеной колеей для мулов, с возможностью выбора - подниматься в гору или спускаться. О'Гилрой побежал вниз. Таким образом, он должен был в конце концов добраться до набережной и понять, где находится; его пугало темное сердце города. Он оглянулся на угол и увидел, что за ним никто не бежит, но все равно свернул, затем снова свернул под уклон на следующем. Это была более широкая и оживленная улица с киосками на ней, поэтому он перешел на быстрый шаг.

Но в тот момент, когда он это сделал, толпа, казалось, сомкнулась вокруг него, такая же чужая и угрожающая, какой казалась в первые минуты его пребывания в этом городе. Любая из этих хорошо закутанных темных фигур могла вот-вот ударить спрятанным ножом, а он был безоружен ... Но потом он вспомнил, что его посадили в тюрьму, а не ограбили, и через пару минут при нем был туристический кинжал, купленный в ларьке, спрятанный под его собственной курткой, когда он более уверенно продвигался сквозь толпу.

Затем улица повернула, и горизонт открылся воде и стоящим на якоре кораблям, которые, казалось, светились, как домашний очаг. Через сотню ярдов он вышел на набережную, как раз напротив стамбульской оконечности Галатского моста.

Через двадцать минут после этого он выходил из такси у отеля "Пера Палас" рядом с большим автомобилем незнакомой марки. Он почти не видел машин любого типа в Константинополе и не смог удержаться, чтобы не пройтись вокруг него (это был Кадиллак), прежде чем зайти внутрь. Мужчина в форме шофера ждал в маленьком вестибюле, который был завален багажом. За стойкой регистрации его встретили подчеркнуто прохладно. У клерка были свои соображения о том, как обращаться со слугой, ушедшим в самоволку: сказать ему, что его комната занята, передать ему послание Рэнклина и спокойно наслаждаться тем, как О'Гилрой трепещет и бледнеет, читая его.

Он был разочарован. Первое, что О'Гилрой достал из конверта, была банкнота в 5 фунтов стерлингов, которую он бросил на стол. “Дайте мне за это золото, если будете так добры”. Он прочитал записку. “И у вас где-то припасены мои сумки. Я возьму их с собой.”

Клерк уже собирался стиснуть зубы и подчиниться, когда посмотрел через плечо О'Гилроя, и его лицо расплылось в подобострастной улыбке. “Миссис Финн! Итак, теперь вы покидаете нас, мы совершенно опустошены. Мы так надеемся, что вам понравилось ...

“Да, да, конечно. Посольство должно было прислать автомобиль – Боже милостивый! – Коналл! Где ты был? Я получил записку от Мэтта ... Вот, расскажи мне, что случилось.”

Ошеломленный, с выпученными глазами, клерк наблюдал, как один из богатейших клиентов отеля втянул заблудившегося слугу в заговорщическую толпу.

“Теперь скажи мне”.

“Я думаю, что эта фраза звучит как ‘неизбежно задержанный’.

“Чем?”

“Возможно, мне лучше промолчать. Шучу, что если я снова встречусь с Бейрутом Берти, я собираюсь отрезать от него куски тупым топором ”.

“О. Значит, он не просто ловкий дипломат?”

“У него есть несколько шероховатостей”.

“Ну, вы вряд ли с ним встретитесь: он возвращается в Бейрут”.

О'Гилрой покачал головой. “ Нет. Он направляется к Железной дороге, где прокладывают туннель и... и все такое.

“Куда подевались Мэтт и леди Келсо?”

“Значит, они хорошо отделались?”

“Насколько я знаю, да”.

“Слышал ли я, как вы сами спускались в ту сторону на яхте?”

“Я начинаю прямо сейчас”, - медленно произнесла Коринна. “Но я не хочу, чтобы наш Банк или яхта мистера Биллингса были впутаны в какие-либо ваши махинации”.

“Конечно, и это был бы совершенно христианский поступок - в шутку подвезти бедного слугу, который напился и опоздал на поезд”.

“Да, если бы ты был бедным слугой. Ты можешь сесть на сегодняшний поезд. Или завтрашний. Ты опоздаешь всего на день или два”.

О'Гилрой мрачно покачал головой. “Тогда мне лучше спрятаться до отхода поезда ... и послать телеграмму в железнодорожный лагерь, предупредив капитана о Берти – и еще одной проблеме, о которой он не подозревает. Кроме него и леди Келсо.

“Это будет прочитано как турецкими телеграфистами, так и немцами в лагере”.

“Джейзус, и я никогда не думал об этом”.

Она стиснула зубы, затем разжала их, чтобы сказать: “Ты подлый шантажист, сукин сын... Все в порядке. Собирай свои чертовы сумки”.

Десять минут спустя они уже ехали в "Кадиллаке".

“Когда мы поднимемся на борт, ” вновь заявила о себе Коринна, - я дам всем знать, что подвезу друга, у которого все отняли, и ему пришлось одолжить костюм прислуги из чистого христианского милосердия ...”

“Такие, какие вы есть на самом деле”.

“Заткнись. И еще потому, что по пути я выкачиваю из тебя информацию о внешней политике Великобритании”.

О'Гилрой одобрительно кивнул; христианское милосердие на самом деле не было правдоподобным мотивом.

“Я не хочу, - закончила Коринна, - чтобы они думали, что у меня роман с тобой”. И она была довольна, что потрясла его ирландскую душу, которая была такой чопорной в определенных отношениях.

Итак, несколько минут он молчал, пока машина спускалась с холма, очевидно направляясь к причалу Галаты или где-то поблизости. Затем он спросил: “У вас есть определенное время, чтобы тронуться в путь?”

“Нет, только когда я поднимусь на борт”.

“Тогда, может быть, вы шутите, сделав небольшой крюк, чтобы я мог перекинуться парой слов с парой парней, сошедших с трехчасового поезда из Вены?”

“Какие парни?” подозрительно спросила она.

“Ах, пошутили кое-какие ребята ... ” О'Гилрой старательно сохранял невозмутимость. “... с которыми у нас с капитаном произошла небольшая стычка во Фридрихсхафене ... Берти собирался передать меня им, чтобы они могли ... Но капитан захочет знать, как они связаны с ним ”.

“Небольшая стычка?”

“Никто не был застрелен”.

“Да, но...”

“И никто не получит пулю на вокзале, в толпе и все такое. В любом случае, у меня нет оружия. Быть бедным слугой, типа.”

“Но если они вооружены, они могут заставить вас ... Черт возьми, если вы должны, по крайней мере, возьмите с собой мой пистолет”.

Она всегда носила Colt Navy Model в одной из своих сумочек и, несмотря на слабые протесты О'Гилроя, передала его ему. Затем наклонилась вперед, чтобы дать шоферу новые указания.

Затем она откинулась на спинку стула, постепенно осознавая, что позволила уговорить себя не только подвезти О'Гилроя на яхте, но и сделать крюк, чтобы он столкнулся с двумя хулиганами, и настояла, чтобы он сделал это из ее собственного пистолета.