Казалось странным увозить Берти из Константинополя и переговоров о займе на этом этапе, но Ранклин непредвзято относился к мсье Лакану.
Поэтому вместо этого он сказал: “С Эдуардом сегодня утром опять все по-голубиному?”
“Какая отвратительная фраза. И не лезьте не в свое дело”.
“Ах, опять влияние золота”.
* * *
“Какое странное совпадение!” Берти сказал, изумленно качая головой. “Тем не менее, все приходят на Большой базар. . . Ты знаешь, я встретил твоего хозяина только вчера вечером в британском посольстве? Он казался очаровательным. Но затем, ” поскольку он хотел дать О'Гилрою возможность не согласиться, “ я не его слуга ”.
“О, конечно, он достаточно приятный. Глупая шутка, вот и все”.
“Я уверен, что вы преувеличиваете ... Он давно работает на дипломатической службе?”
“Только не он. Кажется, он ни к чему не привязан, насколько я слышал. Но у него есть деньги и земля в Старом графстве, так что ... ” О'Гилрой пожал плечами, вспоминая, какой была жизнь. Он, образно говоря, имитировал свежевспаханное поле, ожидающее того, что Берти захочет посадить.
Они сидели в одной из множества маленьких кофеен, которые располагались вперемешку с базарными прилавками – источником, как понял О'Гилрой, всех этих мальчишек, спешащих с подносами кофе и чая. Такие мальчики были единственным признаком спешки; большинство посетителей никуда не торопились, одни играли в нарды, другие курили по общей трубке "Хаббл-паб", каждый с задумчивым видом посасывал свой богато украшенный мундштук.
Берти заметил, куда смотрит О'Гилрой, и лениво улыбнулся. “ Гашиш, наверное. Есть много способов скоротать время, свою жизнь, свои неприятности ... Я все еще предпочитаю больше европейских пороков”. Он достал из кармана большую серебряную фляжку и наполнил свою полупустую чашку кофе, затем протянул ее. “Прошу прощения, не могли бы вы также наполнить свою?" Здесь я не могу найти настоящего коньяка, но это сносная имитация... ”
У него был сильный запах бренди, хотя на вкус он был не очень похож. Но все было лучше, чем кофе по-турецки.
Берти откинулся на спинку стула и закурил еще одну сигарету. “ Вы сами проявляете большой интерес к дипломатическим делам, мистер Горман?
О'Гилрой пожал плечами. “Вы слышите много разговоров ... Большую часть времени они кажутся довольно запутанными”.
“Верно, верно, мир в замешательстве. Но, по крайней мере, теперь Британия и Франция союзники ... Вы сами, должно быть, патриот”.
“Был солдатом королевы”, - подсказал О'Гилрой. “И короля тоже. То есть последнего”.
Берти кивнул и, казалось, не знал, как продолжать. Тем временем он заказал еще кофе. Затем он сказал: “Как вы думаете, ваш хозяин может иметь большое влияние на здешнего посла?”
Удивленный О'Гилрой моргнул. “Я ... я бы так не подумал”.
Принесли еще две чашки кофе, и Берти залпом выпил половину своей. “ Быстро, пока официант не видит ... ” Он снова наполнил их чашки из своей фляжки. “Я думаю, что ваш посол здесь - самый очаровательный мужчина. Очаровательный. Но, возможно, слишком много от правильной семьи, правильной школы и современного мира ... ” Он доверительно наклонился вперед. “Говорю вам, мистер Горман, я обеспокоен немецким влиянием здесь, в Турции. У Британии такая великая империя, о которой нужно думать, возможно, иногда... ”
Казалось, он был так близок к тому, чтобы что-то сказать, сделать какое-то предложение, что О'Гилрою пришлось выслушать. Но, как опытный канатоходец, Берти продолжал раскачиваться, не делая решительного шага. Он просто продолжал бубнить, и его голос растворился в фоновом бормотании, звоне посуды, щелканье фигурок нард ... Может быть, тоже становилось холодно, хотя О'Гилрой чувствовал себя липким ... было ли это липким? Трудно было сказать ...
Берти снова наклонился вперед с озабоченным видом. “ Ты плохо себя чувствуешь? Допивай кофе, и мы сможем выйти на свежий воздух ... Я могу отвезти тебя обратно в отель.
О'Гилрой послушно осушил свою чашку – теперь уже чистого бренди - и, покачиваясь, поднялся на ноги. Берти подхватил дубленку и помог ему выбраться в переполненный туннель, затем повел его. О'Гилрой сосредоточился на том, чтобы ставить одну ногу перед другой . . . Черт возьми! – самое время подхватить какой - нибудь иностранный микроб . . . .
Затем порыв холодного воздуха пронзил его до мозга костей, но ему помогли сесть в такси, и оно быстро покатило куда-то, куда угодно, лишь бы вырваться из дремотной серости, найти свежий, живой, новый мир ...
* * *
Дойче Банк (или Посольство, или Железная дорога, они казались неделимыми в этом вопросе) предоставил своих собственных носильщиков и еще одного громилу с пистолетом за поясом, чтобы погрузить коробки с монетами в закрытую машину на улице. Они также положили каждую коробку в свои холщовые мешки, но без всякой надежды обмануть прохожих: двое крепких мужчин, несущих что-то меньшее, чем обувная коробка из банка, вряд ли будут доставлять срезанные цветы.
Все было обильно подписано: сначала Дальманном и Д'Эрлоном, затем Коринной, которая все внимательно прочитала, и Ранклином, который подписывался именем Снайпа под чем угодно, и, наконец, Штрейблом и Дальманном, поскольку Deutsche делал вид, что перекладывает текущие расходы на железную дорогу. Затем Стрейбл уехал с охраной, чтобы проследить за погрузкой ящиков на катер, отправляющийся на станцию Хайдар-паша и на юг.
Дальманн посмотрел на часы. “Итак. Мистер Снайп, вы будете готовы отправиться в путь в половине третьего, да? Автомобиль отвезет вас в ваше посольство и к леди Келсо, затем вас проводит доктор Стрейбл. Вы будете готовы?
Ранклин рассеянно согласился. Он надеялся поехать в одном такси с Коринной, но Д'Эрлон был весь в нее – ну, во всяком случае, его глаза были такими, – и самое большее, что он мог сделать, это убедить себя, что она отнеслась к этому хладнокровно. Итак, он вернулся во дворец Пера один. Он не встревожился, обнаружив, что О'Гилроя все еще нет.
17
“Просто смесь, очень похожая на лауданум”, - объяснял Берти. “Которую, скорее всего, вы уже принимали раньше как снотворное. Уверяю вас, это не причиняет никакого вреда, иначе я бы сам его не брал. Однако за эти годы я выработал некоторую устойчивость к опиуму – на Востоке это лекарство от всего - более того, я верю, что истинный любитель опиума может принимать сто гран в день, количество, которое, несомненно, убило бы слона. Весьма примечательно. Но вы взяли, возможно, одну крупинку или меньше ... Ах, у меня затекает шея ”.
Он что-то пробормотал, и турок (или кто там еще), который тащил О'Гилроя по комнате, вместо этого начал водить его туда-сюда. Они позволили ему заболеть, более того, дали ему какую-то гадость, чтобы вызвать это, и поскольку они уже могли легко убить его, если бы хотели этого, он принял это без борьбы. Теперь он чувствовал слабость, тугодумие и надвигающуюся головную боль, но ничего больше. Кроме желания убивать, конечно.
Сидя в кресле посреди комнаты, которая, казалось, была частным домом, Берти продолжал: “Вам будет интересно узнать о своем будущем”. Он достал часы. “Я покидаю Константинополь сегодня днем. Когда я уеду, и миссия леди Келсо тоже уедет, вскоре вы будете освобождены. Мы, как я уже говорил, союзники, и у меня нет желания слишком раздражать ваше Бюро. Надеюсь, вы в это верите?”
О'Гилрой сердито посмотрел на него, но был вынужден продолжать идти. “Мой хозяин вывернет город наизнанку, разыскивая меня, и, кроме того, с помощью посольства ...”
“Возможно, но я сильно сомневаюсь в этом. Я думаю, такой человек подумает, что ты вполне нормальный слуга, который вполне нормально напился. И проиграл ”.
У О'Гилроя не было ни малейшего шанса выдать себя внезапной сменой выражения лица: мыслям требовалось слишком много времени, чтобы проникнуть в его промокшую губку мозга. Но постепенно стало известно, что Берти по-прежнему считает Рэнклина настоящим Снайпом и что Бюро тайком внедрило агента в качестве его слуги. Он не мог понять, как это помогло; на данный момент было достаточно того, что Берти что-то напутал.
Берти сказал еще что-то, чего О'Гилрой не расслышал, но тут раздался стук в дверь, и вошла женщина с подносом, на котором стояли кофейник и большие чашки. Она показалась О'Гилрою странной, но ему потребовалось время, чтобы понять, что она была без покрывала и одета в европейскую юбку и блузку, несмотря на ее средиземноморский вид - оливковую кожу, смелые темные глаза и волосы. Она бросила на него любопытный взгляд – возможно, это было самое близкое выражение ее сильных черт к бесстрастности – и поставила поднос на стол.
- Спасибо, красавица, Теодора, - пробормотал Берти. “Noir pour le petit pauvre . . .”
Наконец О'Гилрою разрешили сесть, и Теодора – кажется, это турецкое имя? – протянула ему большую чашку настоящего черного кофе. Если не считать головной боли, он чувствовал себя ... ну, по крайней мере, достаточно лучше, чтобы понимать, что показывать это было бы ошибкой. Поэтому он позволил чашке дрожать и расплескивать жидкость в руках.
Берти выпил половину своего кофе, затем пошел посовещаться с Теодорой наедине. Они оглядели стены, увешанные коврами вместо картин, затем вышли. Турок стоял у двери и бесстрастно наблюдал за О'Гилроем. За поясом у него был заткнут большой кривой нож.
* * *
К двум часам дня Рэнклин по–настоящему забеспокоился - тем более что он был ограничен тем, что делал бы Снэйп, а это было не так уж много. Он подумал о том, чтобы позвонить в полицию, но вместо этого позвонил в посольство, чтобы позволить им, с их большим трудом, сделать это. Он написал загадочную записку Коринне, которая еще не вернулась, и официальное письмо О'Гилрою с просьбой догнать его, если сможет. Никогда не было никаких сомнений в том, что он сам должен идти дальше: работа на первом месте, и О'Гилрой знал это. Странным утешением было то, что они делились этими знаниями через пропасть, которая, возможно, сейчас широка, как смерть.
“Горман заблудился, чертов дурак”, - сказал он Дальманну, когда прибыла машина немецкого посольства. “Возможно, он заедет позже, я оставил ему немного денег ...”
“Вы не хотите остаться, чтобы убедиться, что он невредим?” С надеждой спросил Дальманн.
“О, нет, долг превыше всего, что?”
Машина представляла собой большой закрытый "Бенц" с багажником на крыше, увешанный запасными шинами и канистрами с бензином, так что, вероятно, ее использовали скорее как рабочую лошадку посольства, чем для дипломатических визитов. В нескольких сотнях ярдов выше по холму леди Келсо ждала у британского посольства. Там же был и грозного вида Джарви; он отвел Ранклина в сторону.
“Черт возьми, чувак, - тихо бушевал он, - недостаточно того, что ты подписываешь Бог знает что в Imp Ott – да, мы знаем об этом, – но теперь ты даже не можешь найти своего собственного слугу. Только подумайте, как это отражается на нас, когда мы идем с шапкой в руке к туркам и говорим: "Пожалуйста, один из наших парней потерял своего слугу, не могли бы вы найти его для нас?’ Посол самый ...
“Обычно он очень надежен, поэтому мог нарваться на неприятности”. К настоящему времени Ранклин был уверен в этом, но не осмеливался сказать об этом.
“Тогда, если вы так беспокоитесь, вам лучше остаться здесь и помочь найти его. Молодой Ланн может занять ваше место. Мы с послом обсудили это и ...”
“Будь ты проклят за это”, - решительно сказал Рэнклин. “Сэр Эдвард Грей послал меня с этой миссией – и проинструктировал меня, - теперь он отчаянно изобретал; посол обладает огромной властью в своем собственном округе, несмотря на скорость телеграфа, - и вам придется заковать меня в кандалы, чтобы остановить ”.
“Мятеж!” - крик Джарви заставил немецкую машину заинтересованно остановиться. Он понизил тон до ядовитого шипения. “Клянусь Богом, после этого вы можете забыть о любой дипломатической карьере и вернуться к возделыванию своего ирландского болота. Мы отправим в Лондон абсолютную вонючку о вас”.
“Я уверен, что мы оба делаем то, что считаем правильным”, - натянуто сказал Рэнклин.
Очень похожий на одетую во фрак кобру, высокий, сутулый и ядовитый, Джарви свирепо проводил взглядом большую машину, выезжавшую из ворот и тронувшуюся с места.
“ Мятеж? - Весело спросила леди Келсо.
“Просто небольшое разногласие по протоколу”. Рэнклин пытался снова влезть в образ Снайпа, как будто надевал пальто, сидя. “Послушайте, вы слышали, что натворил этот дурак- мой слуга? . . .”
* * *
Комната имела темный, забитый вид ушедшей европейской эпохи, но – за исключением антимакассаров и тому подобного – большая часть обстановки была восточной. Повсюду были ковры, а половину мебели составляли груды подушек. Несколько стульев и столов были из искусно вырезанного дерева с ножками не в тех местах, и на каждой поверхности были расставлены медные чаши, пепельницы и керосиновые лампы для чтения. В одном углу под выложенным плиткой коническим дымоходом стояла большая чугунная печь. Они не подпускали О'Гилроя к окнам, но если угол здания, который он мог видеть, был частью этого дома, то он был полностью сделан из дерева, выкрашенного в зеленый цвет, и он находился на втором этаже.
Он все еще был наедине со своим охранником, который не был похож на обычного турка, будучи громоздким, бородатым и одетым скорее в тюрбан, чем в феску, куртку с подкладкой и вышивкой и мешковатые белые брюки. Вероятно, этого было достаточно, чтобы старый служака с Востока сказал: “А, Хобгоблин из района Бларни”, но О'Гилрой вернулся к своим армейским временам и видел в нем просто еще одного чертова туземца.
Хобгоблин не демонстрировал пистолет, но умело-небрежно разрезал апельсин своим кривым ножом, и О'Гилрой понял намек. Но телосложение этого человека в любом случае сделало бы его несносным.