Все рассмеялись. Затем Берти продолжил: “Но, боюсь, у нее некоторые проблемы с пониманием финансовых проблем в этой стране. Как и у ее соотечественника, мистера Биллингса”.

“Ей трудно понять, как ты переводишь свою страсть к арабским интересам в восьмые доли процента, а? Я не могу винить ее за это”.

Берти вежливо улыбнулся, но, очевидно, это была деликатная тема. “Но, несомненно, все устроится само собой. Действительно, сегодня вечером я приглашен на борт яхты мистера Биллингса на "вау-вау", когда я уеду отсюда ”.

“Черт возьми!” Ланн не смог промолчать. “Ты, конечно, идешь?”

“Как я могу устоять? За свою бедную жизнь я побывал на борту слишком малого количества яхт миллионеров. Также я понимаю, что там будет доктор Дальманн из Deutsche Bank”.

“Вы путешествовали с Далманном, не так ли?” Джарви быстро, но небрежно обратился к Ранклину.

Ранклин кивнул. “Казался довольно приятным парнем ... Немного банкиром, если вы понимаете, что я имею в виду”.

Они сочувственно улыбнулись. Берти сказал: “Правда? Тогда не окажете ли вы мне честь представить меня, мистер Снайп? Я уверен, мистер Биллингс хотел бы, чтобы я привел вас”.

Ранклин посмотрел на посла. “Я был бы рад, но, возможно...?”

“О, ты иди с нами, Снайп. Если только ты не пресытился яхтами миллионеров”.

* * *

Ящик, который сейчас везут, был тридцать восьмым и, должно быть, последним, понял О'Гилрой: остальные рабочие надевали куртки и закуривали сигареты, и через минуту или две катер отчалит. Очевидно, он не мог уследить, но он мог бы, по крайней мере, получить представление о том, в какую сторону все движется. Он огляделся.

От самого причала не было никакого толку, разве что наткнуться на рабочую группу; пришвартованные вдоль него корабли загораживали большую часть обзора. Возможно, ему лучше всего было бы побежать обратно на мостик, но это было слишком далеко. Поэтому ему пришлось забраться повыше, выше палуб пришвартованных кораблей, чтобы увидеть, в какую сторону повернулись огни катера. И, должно быть, горят огни: плыть без них в этих водах - все равно что переходить Пикадилли с закрытыми глазами.

Затем он вспомнил, что за кафе город круто поднимается; он миновал переулки и боковые улочки, которые представляли собой всего лишь лестничные пролеты. Он неторопливо вышел из кафе, повернул налево и обнаружил только переулок, слишком узкий, чтобы обеспечить какой-либо полезный обзор. Поэтому он развернулся, направляясь к праздношатающейся рабочей группе. Он надвинул на глаза свой котелок, поднял воротник и шел, сутулясь, не оглядываясь, замечают ли его.

И там была улица ступеней, узкая и темная, но такая хорошая, какую он мог найти, и с невысоким зданием на углу, так что, если бы он мог забраться достаточно высоко, чтобы заглянуть туда ... Он начал взбираться.

Как бы он ни привык к городам и их внезапным границам, перемена все равно была поразительной. За несколько ярдов он перешел от яркого света и запаха моря к темноте и вони человечности – слишком большой человечности. Он не отрывал глаз от земли: от запаха его лодыжки не сломались бы, но ступеньки могли; их разделяло, возможно, два фута, но даже “плоские” участки были наклонными и сложены из камней неправильной формы.

Когда он решил, что, возможно, поднялся достаточно высоко, он остановился и оглянулся. Не совсем, еще несколько шагов ... Примерно там, где стояли и небрежно бормотали две фигуры, смутно вырисовывающиеся на фоне света из незанавешенного окна. О'Гилрой начал тяжело дышать, чтобы извинить свое медленное продвижение и паузы.

Он прошел мимо двух мужчин, заметив только турецкую одежду и фески, и остановился немного выше, чтобы оглянуться. Теперь он мог видеть большую часть катера, пришвартованного кормой к причалу, чтобы поместиться между более крупными кораблями. На большей части его почти пятидесятифутовой длины был навес, и из трубы валил дым, когда она набирала энергию для выхода. Еще несколько минут, и он увидел бы все, что мог ... Но он хотел, чтобы эти чертовы турки убрались восвояси.

Затем это сделал один из проклятых турок. Он тихо прошел мимо О'Гилроя – и остановился несколькими ступенями выше. Никто не сказал ни слова и не предпринял ничего быстро, но внезапно О'Гилрой оказался в окружении, и его положение стало совсем другим. Его сердце забилось чаще, и он прижался к стене, оглядываясь на катер. Он двигался, позвякивая колокольчиком, осторожно высовываясь в медленный водоворот огней в заливе. Он исчез за кормой пришвартованного парохода, но это был всего лишь угол зрения О'Гилроя, а не поворот. Он подождал, пока она снова появится, все еще направляясь прямо к выходу, затем оглянулся на турка, стоявшего над ним.

Кто стоял, прислонившись к стене, и наблюдал. Наблюдал за О'Гилроем? Но они были здесь первыми, они должны были наблюдать за запуском, выбрав это место по той же причине, что и он ... Однако сейчас они определенно наблюдали за ним. Он сжал пистолет в кармане, желая, чтобы это был его собственный, настоящий взрослый пистолет ...

Катер продолжал двигаться. Если бы он захотел развернуться, у него наверняка теперь было место, но он продолжал двигаться прямо к слабым огням дальнего берега. Фигура внизу расслабилась и начала поворачиваться, но О'Гилрой уставился на огни катера, теперь окруженного таким количеством других огней ... Он услышал движение позади себя.

Отбросив всякое притворство, он бросился через ступеньки, поскользнулся, но в конце концов прижался спиной к противоположной стене, оба турка были настолько впереди него, насколько это было возможно. Они остановились, затем приблизились к нему сверху и снизу. Он вытащил пистолет из кармана.

Но что сделает выстрел в этом проклятом городе? Вызовет лавину полиции или пройдет незамеченным? Затем турок сделал движение, которое могло быть только извлечением ножа, и положил конец любому выбору. Он выстрелил высоко мимо мужчины, в дальнюю стену.

Это их остановило. На мгновение воцарилась звенящая тишина, затем из одного из домов донесся женский крик. Она не могла ничего видеть, возможно, ей казалось, что до сих пор день был скучным, но это все изменило. Турок пониже попятился и прошел мимо О'Гилроя, что–то прорычав - затем они оба побежали.

Они пошли вверх, в темную неизвестность, О'Гилрой пошел вниз, к огням набережной, которые теперь казались такими же теплыми и знакомыми, как его собственная постель, засовывая пистолет в карман. В конце улицы собирались люди, среди них были и рабочие.

О'Гилрой добрался до причала, бормоча и жестикулируя от испуга. На него напали, позвали полицию, британского консула, армию, позвали его мать – затем он узнал Альбрехта в толпе и схватил его, как брата, показывая на него и что-то бормоча.

* * *

Иззад Бей, как старший гость мужского пола, первым присоединился к дамам, посол должным образом держался позади в качестве арьергарда. Когда недипломатические гости удалились, Джарви сказал Ранклину: “Если вы собираетесь на эту яхту позже, нас бы заинтересовало все, что Берти скажет о займе и правах арабов”.

“Конечно ... Но связаны ли они?”

Посол усмехнулся. “Он их соединит. Стал немного туземным, ты не находишь, Говард?”

“Во всяком случае, уроженец арабского происхождения. Кажется, они им очарованы. И не верьте его болтовне о стремлении к роскошной жизни: он никогда не слезает со спины верблюда, и я бы не назвал это роскошью ”.

Они направились к двери. Посол выпустил сигарный дым, нахмурился, затем спросил: “Что на самом деле велело тебе делать Офис в Лондоне, Снайп?”

“Просто оставаться рядом с леди Келсо, сэр. Окажу ей такую защиту, какую только смогу”.

“Хм. Но вы, я думаю, совсем не знаете эту страну? А она, должно быть, знает ее хорошо, осмелюсь сказать, лучше любого из нас ”. Он повернулся к Джарви. “Как ты думаешь, Снэйпу следует нанять вооруженную охрану из людей, Говард?”

Джарви мрачно сказал: “Они могли бы оказаться полезными”.

Эта идея привела Ранклиня в ужас, и он стал искать оправдания. “Разве мы не будем в основном окружены немцами с их собственной охраной турецкой армии?”

Джарви сказал: “Я не думаю, что вы найдете этих охранников, отправляющихся с вами в горы, особенно после того, что случилось с ними в прошлый раз. Группа людей, которых вы наняли сами, может оказаться более лояльной, если ими правильно руководить. Он явно сомневался, сможет ли Снайп привести кошку к сливкам.

“ Я бы предпочел согласиться с тем, чего хочет леди Келсо, сэр, - неуверенно сказал Рэнклин. Либо у нее все еще есть какое-то личное влияние на Мискал, либо нет. Я думаю, вооруженный охранник мог бы просто быть ... ” Он пожал плечами, и если они хотели истолковать это как “ошибку”, прекрасно; на самом деле он имел в виду ”чертовски глупый".

Посол затушил сигару в пепельнице, предложенной слугой. “ Возможно. ... Но в любом случае, ваш лучший план, возможно, состоит в том, чтобы позволить леди Келсо совершить свое представление, а затем, независимо от того, удастся ей это или нет, увести ее . Дерните ее за волосы, если необходимо. Я бы предпочел, чтобы она жаловалась, что вы испортили ее прическу, чем чтобы газеты писали, что мы позволили этому разбойнику убить ее. Ты так не думаешь, Говард?”

Джарви сомневался в способности Снайпа сделать даже это. “Честно говоря, сэр, и при всем моем уважении к Снайпу, я хотел бы, чтобы Управление отправило леди Келсо самостоятельно. Этот путь возлагает на нас ответственность, выполнение которой мы не можем гарантировать ”.

“О, я бы не стал заходить так далеко, Говард. Мужественность обязывает, тебе так не кажется?”

* * *

Одной из самых сильных сторон О'Гилроя как лжеца была его способность верить – по крайней мере, на данный момент, – что он говорит правду. Турецкий полицейский не говорил по-английски, а поскольку О'Гилрой держал свой скудный запас французского при себе, вопросы и ответы приходилось передавать через человека, который руководил рабочей группой вместе с герром Фернриком. О'Гилрой предположил, что он пришел из посольства Германии.

“Он говорит, ” сказал мужчина, - что Константинополь ... Кажется, вы сказали ‘хулиганы’? ... они почти никогда не пользуются оружием”.

“Они применили его против меня. Ты сам это слышал, не так ли?” Он вздрогнул при воспоминании. И все это время пистолет Ранклина прижимался к его бедру, хорошо скрытый пальто. Но зачем полиции обыскивать жертву? И удваивать это для турецкого полицейского и привилегированного европейца.

“Но вы не пострадали?”

“Благодаря милости Марии, Матери Божьей, меня там не было”.

Сотрудник посольства не стал переводить это, просто покачал головой. Полицейский задал еще один вопрос.

“И куда вы шли по той улице?”

“Из Бог знает чего в еще большее такое же место". Я заблудился. Я подумал, что если бы я спускался с холма, то нашел бы набережную, а может быть, мост и знал бы, где нахожусь. И я вдруг думаю, может быть, кто-то следует за мной, и я смотрю, и может быть, так оно и есть, поэтому я поворачиваю или два раза, а они все еще там, позади меня, и Бог свидетель, теперь я действительно заблудился, и поэтому я спешу, Джазус, я бы бегут, если бы знали, как обустроить нормальные улицы в этом городе, а потом я вижу здесь огни, и, может быть, они их видят, и думают, что это их последний шанс добраться до меня, и один из них кричит, а другой стреляет, и я мчусь по этой улице, может быть, быстрее пули, насколько я знаю ”.

Еще одной сильной стороной О'Гилроя была кажущаяся многословностью его лжи.

Полицейский был либо убежден, либо ошеломлен, хотя почти ничего из этого не записал. Они сидели за столиком в кафе – слава Богу, не в том, из которого наблюдал О'Гилрой, а в том, что поближе к причалу катера: герр Фернрик, Альбрехт, железнодорожный охранник, полицейский, пара турок – возможно, они тоже имели какое–то отношение к посольству - и человек, задававший вопросы. Теперь у него было свое письмо, не от полицейского: “Вы не ... встречали их? Они не ждали на той улице?”

Вы имеете в виду наблюдение за тем, что вы делали, загружая тот катер?

“Джезус, может быть, я прошел мимо них давным-давно, но я же сказал тебе, что они следили за мной. Вам повезло, что вы, ребята, оказались здесь, возможно, иначе они последовали бы за мной прямо сюда. Вы просто проходили мимо, или выпивали, или еще что-нибудь? ”

Давай, ублюдок, для разнообразия послушаем ложь от тебя. Но сотрудник посольства просто спросил: “Ты видел, как они выглядели?”

“Я же говорил вам, они следили за мной. И вы видели те переулки сзади? – по ним могла бы разгуливать летучая мышь”. О'Гилрой пожал плечами. “Я думаю, может быть, на них были эти шляпы с цветочными горшками”.

Сотрудник посольства поговорил с полицейским, возможно, желая, чтобы тот спросил, почему О'Гилрой бродит по улицам (у О'Гилроя была история, объясняющая это), но полицейский, очевидно, услышал достаточно. Наконец он встал, не грубо, но решительно.

“Как бы я поймал такси в этом городе?” Спросил О'Гилрой.

Сотрудник посольства был близок к тому, чтобы задать вопрос, затем вздохнул и сказал: “Я покажу вам”.

“Знает ли он, где находится дворец Пера? Могу ли я доверять ему? Сколько это стоит?” Он чувствовал, что лучше всего было бы заглушить этого человека словами. И вдобавок к своему сожалению о том, что он не смог рассказать свою историю о том, почему он оказался на улицах, он внезапно понял, что вовсе не вел себя незаконно . Не считая того, что он проделал дыру в стене, и это была оправданная самооборона. Он начал чувствовать себя вполне самодовольным. К тому же немного сбитым с толку.

* * *

Берти, Коринна и Ранклин ехали на такси от посольства до набережной Галаты.

“Кто же такой, - спросил Рэнклин, - этот мистер Биллингс, которому я буду навязываться?”

“Для меня, ” сказала Коринна, “ он клиент банка моего отца. Для турок он богатый человек, который мог бы предоставить им ссуду. Для Соединенных Штатов он чикагец, ставший более или менее жителем Нью-Йорка, и глава Union Carbide. Для вас он хороший хозяин с хорошей командой на комфортабельных паровых яхтах ”.