“О, нет”, - согласился Ранклин, поскольку, казалось, требовался какой-то ответ. “И, конечно, сами инженеры, их семьи. . .”

“Да, конечно”, - сказал Стрейбл, как будто он забыл и пытался наверстать упущенное.

“А как долго вы работаете на Багдадской железной дороге?”

“Я провожу первый опрос по некоторым разделам – ах! они всегда меняют линию, чтобы не подходить слишком близко к границе и не оскорблять русских, или слишком близко к побережью, чтобы линкоры могли обстреливать его – тогда я снова еду в Африку, затем работаю в главном офисе ... Политика ” , - пробормотал он. “Как хорошо снова оказаться на свободе”.

“И вы идете с нами, потому что знаете Мискал-бея?”

“Нет, я никогда о нем раньше не слышал ... Я просто помогу, если ... если возникнут проблемы ...”

Внезапная неопределенность заставила Рэнклина перевести разговор обратно на вид из окна. Но он почувствовал, что начинает кое-что понимать в Стрейбле. Как и многим хорошим полковым офицерам, ему нравились повседневные детали своей работы, но его видения были нереальными, потому что они были всего лишь дополнением к этому. Ему не хватало политического аспекта, и, как из тех офицеров, никогда не получился бы хороший генерал.

Что, если судить по Армии, вообще не помешало бы ему стать генералом.

* * *

В служебном вагоне О'Гилроя встретили, когда он возвращался из-за стола, дружеским подтруниванием. Он сделал глоток из чьей-то бутылки шнапса и, переведенный Альбрехтом, заверил их, что леди Келсо не насиловала его и “Этот турок” не приставал к нему, но порадовал их, предположив, что и то, и другое было на волосок от гибели. Как и все солдаты, они видели внешний мир в простых, невыразительных красках – точно так же, как посторонние видели солдатскую службу.

Похоже, герр Фернрик (О'Гилрой все еще думал о нем именно так), пока исполнял обязанности официанта, провел с ними беседу об ужасных опасностях Константинополя, если они не будут держаться вместе, о том, что они никогда не пристают к женщине, предполагая, что все турки мошенники, придерживаются пива – и адреса приличного австрийского борделя. Это была лекция, которую читали все сержанты на военном корабле или при отправке в новый город, но О'Гилрой слушал ее с выражением благодарности, когда Альбрехт передавал ее дальше.

Теперь было открыто признано, что они солдаты, и кому-то вдруг пришло в голову спросить, почему О'Гилрой не служил никакой службе.

“Я так и сделал”, - сказал он Альбрехту. “Десять лет”.

Непосредственный интерес; был ли он в действии?

“Конечно. На войне в Южной Африке”.

Это вызвало недовольство, и он вспомнил, что Германия поддерживала буров, снабжала их винтовками Маузера и артиллерией Круппа. Но теперь, когда он был заведен, он продолжал ...

... направились Бог знает куда, Бог знает зачем, в солнечную жару и пыль колонны, и увидели, как исчезли недовольные выражения лиц, потому что он говорил о любой военной службе где угодно ... Но затем раздался звук, которого они еще не слышали, проносящиеся мимо пули, сначала как шорох, а вскоре как треск, и расстояние сократилось. До того, который вообще не издал ни звука, потому что пуля уперлась ему в бедро.

Он рассказал о том, как его оставили в колонне дожидаться санитарной повозки, как вместо этого его подобрала артиллерийская батарея, погрузила на фургон с боеприпасами, и таким образом он оказался запертым при осаде Ледисмита, в то время как его собственный батальон был разнесен на куски снаружи. А затем, в основном выздоровев, был призван лейтенантом артиллерии, чтобы заполнить пробел в орудийном расчете-

“Какой номер?” Спросил Альбрехт.

“Пятеро, разбираются с боеприпасами. Позже, иногда вчетвером, заряжают”, - спокойно ответил О'Гилрой. Он раздавил крышечкой из-под печенья окурки, спасенные из пепельниц салуна, и нашел одну из английских сигарет Рэнклина, в которой оставалось несколько затяжек. Он прикурил и продолжил ...

... об осаде, во время которой они ели суп из конины и крысятину, но каким-то образом оставили старшим офицерам достаточно еды, чтобы поприветствовать последние силы, пришедшие на помощь, банкетом (его слушатели это прекрасно понимали). Но в основном о молодом лейтенанте-артиллеристе, который заметил его любовь к механике и объяснил, как все работает в оружии и почему, проповедуя, на что способно прекрасное оружие при правильном обращении. Он описал все это, но не самого офицера. Они могли бы узнать молодого Ранклиня.

* * *

Переодевание к обеду дало время, чтобы праздничный дух несколько улетучился, и неопределенность, с которой они столкнутся в Константинополе и за его пределами, нависла над ними. Но это все равно был их последний ужин в компании– и, если не считать страха, что Дальманн произнесет речь, все они решили насладиться им.

Более того, леди Келсо и Зурга достигли, по крайней мере, видимости взаимного уважения. Оба знали жизнь в Турецкой империи гораздо лучше, чем когда–либо могли бы знать остальные - но в этом, конечно, и заключалась проблема. Они делились знаниями, но их опыт был совершенно разным.

Рэнклин был рад, что леди Келсо дождалась кофе, прежде чем сказать: “Я ожидаю, что за все эти годы в Турции многое изменится ... ”

На мгновение они затаили дыхание, ожидая увидеть, как Зурга воспользуется этим открытием. Но он кивнул и сказал: “Я думаю – я надеюсь – что Железная дорога является символом таких перемен. Империя не может существовать, если она не станет современной. Без этого европейские державы, и в особенности – простите меня, мистер Снайп, – Британия и Франция, обглодают кости Турции ”.

Ранклин про себя согласился, но счел, что Снайпу следует мягко протестовать. “О, я говорю ... ”

“Но мы должны заслужить это. Султан Ахмед действительно заслужил это. Империя была коррумпированной, позорной, с султанами. Только драгоценности, женщины, дворцы – и донесения шпионов; когда они захватили его дворец, они нашли комнаты, полные таких донесений. И, конечно, вали и каймакамы тоже были маленькими султанами в своих округах.

“Именно армия спасла Турцию. Даже султан – он позволил флоту загнивать – понимал, что должен усилить армию, иначе наши враги съедят нас, кусочек за кусочком. Поэтому он пошел к нашим немецким друзьям – и навлек на себя собственную гибель. Он забыл, что если почистить одну стену дворца, то остальные будут выглядеть еще более грязными. Грязь увидела Армия. Итак, именно Армия свергла его, вернув народу Турции Конституцию ”.

“Да, я уверена, что султану пришлось уйти”, - сказала леди Келсо. “Но, согласно Комитету, Турция для турок или для всех в Империи?" – Арабы, армяне, курды ... ”

Это был еще один момент, когда все остальные затаили дыхание. Но Зурга только улыбнулся. “Это Империя – возможно, такая же, как ваша Британская империя. Это для британцев, или у каждого крестьянина в Индии и Африке тоже есть ваш замечательный парламент?”

Она покачала головой и печально улыбнулась. Зурга мягко продолжал: “А поняли бы они парламент, если бы он у них был? Знали бы твои арабские друзья?”

“О, они бы поняли Палату лордов, все в порядке. Мискаль мог бы прямо сейчас войти туда, и никто не заметил бы его одежды”.

И снова фитиль вспыхнул рядом с бочкой с порохом. И снова Зурга потушил его, посмеиваясь вместе со всеми. “Так что, я думаю, у вас все еще есть ваши султаны. Но да, я надеюсь, вы обнаружите много изменений. Но не все: у нас было всего несколько лет. Все еще существуют коррумпированные вали и каймакамы . Существуют неэффективность и расточительство, а правосудие часто продается. После столетия сна требуется время, чтобы проснуться.”

“И когда вы проснетесь, Турция будет в Европе, не так ли?”

“Не все. У нас должны быть железная дорога, телефон, автомобиль. И деньги тоже. Нам нужны эти вещи. Но мы также должны сказать: "Хватит, дальше этого вы не должны вмешиваться ’. Потому что мы также должны оставаться Турцией, нацией ислама. Без Бога Турция не существует ”.

Пытался ли Дальманн скрыть свое оскорбление? И смотрела ли леди Келсо мимо них, сквозь стены кареты и, возможно, сквозь время, видя, как ее старая романтическая индейка увядает в суровом новом рассвете?

Зурга снова улыбнулся и вежливо сказал: “Но, конечно, вы не были озабочены политикой, надеждой на перемены”.

Она вернулась в "здесь и сейчас" с глухим стуком. “Я женщина, Зурга бей. Кого волновало, что я думаю?”

У него не было ответа на этот вопрос. И все же, когда он пытался оседлать два мира и, возможно, оказался разорванным между ними, перед ним был европеец, который легко покорился Востоку, а затем, казалось бы, так же легко отступил назад. Зурга мог поверить, что понимает европейских женщин и, отдельно, нескольких респектабельных турчанок, с которыми ему удалось респектабельно познакомиться. Но не леди Келсо. Как бы сильно он ни называл ее в своих мыслях арабской шлюхой и неверующей (а Ранклин был уверен, что он делал и то, и другое), он знал, что это непонимание. И ненавидят как его потребность понять женщину, так и неспособность это сделать.

12

К утру они выбрались из гор и довольно быстро покатили по долине Марицы, рассчитывая добраться до Константинополя к чаю. Но они все еще были в Болгарии, а Зурга оставался в своем спальном вагоне.

Как всегда в долгом путешествии, когда виден конец, все хотели покончить с этим сейчас, и настроение у них было нетерпеливое, вчерашний праздничный настрой давно испарился. Дальманн провел долгую, приватную и, вероятно, бессмысленную беседу со Штрейблом. Рэнклин бродил по комнате, раскуривая трубку, дал ей погаснуть и вместо этого закурил сигарету. Леди Келсо оторвалась от своих журналов и посмотрела в окно, как будто это могло подтолкнуть их вперед.

Возможно, герр Фернрик все еще лелеял вчерашнюю обиду, потому что обед в значительной степени состоял из поедания того, что осталось в кладовой. На полпути они пересекли турецкую границу, и Зурга появился снова. Вид турецкой земли явно приободрил его; для Ранклина это была просто почва – ни деревьев, ни травы, как будто серо-коричневое одеяло, припорошенное снегом, было расстелено поверх груды камней. Появилось несколько диких собак и побежало рядом.

“В Константинополе теперь нет собак”, - сказал Зурга.

“Неужели?”

“Они поймали всех диких собак и поместили их на остров, где нет воды”.

Честно говоря, Ранклину было все равно: рычащие уличные стаи не были его любимым воспоминанием о городе. Но как Снайпер он чувствовал, что должен сказать: “О, послушайте. Черт бы все побрал ...” И Зурга выглядел спокойно удовлетворенным.

Примерно за два часа до Константинополя, когда все, кроме Зурги, находились в салоне, колеса поезда внезапно заблокировались, он со скрежетом остановился. Они находились на неглубокой вырубке, с берегами по обе стороны чуть выше поезда, так что вы не могли видеть, что находится за ней. Через полминуты послышались какие-то отдаленные крики, а затем, безошибочно, выстрел.

Эффект прокатился рябью по салону. Леди Келсо выпрямилась и прижалась носом к окну; Стрейбл тоже выглянул наружу. Еще более взволнованный Дальманн оглянулся на вторую карету. Ранклины сидели неподвижно: их позиция была слишком идеальной, они оказались в ущелье без обзора. Должно быть, это засада.

Зурга прошел мимо, без пиджака и с закатанными рукавами рубашки, с застывшим лицом и ругаясь про себя, направляясь в хвост поезда. Он сделал паузу, чтобы предупредить леди Келсо отойти от окна: “Иногда разбитое стекло может быть не хуже пули”.

“Спасибо”. Она одарила его ослепительной улыбкой и встала. “Я чувствую себя в полной безопасности, когда ты справляешься”. Он продолжил, и где-то на кухне началась резкая перепалка на немецком.

Леди Келсо выбрала стул подальше от окон и снова открыла свой журнал. Стрейбл продолжал кружить, пытаясь разглядеть все получше, и, казалось, не было никакого смысла пытаться остановить его. Ранклин встал.

“Куда вы направляетесь?” Потребовал ответа Дальманн.

“Э-э ... чтобы получить свой дипломатический паспорт”.

“Мне не кажется, что это дипломатическая ситуация”.

В своем купе Ранклин достал револьвер и положил его в карман. Как оружие для стрельбы на открытом воздухе он был бесполезен, он не доставал точно до верха берега. Но если бы дело дошло до барни в самом экипаже ...

Затем он прошел вперед, в маленький вестибюль с наружными дверями, где они соединялись с остальной частью поезда. Он открыл правую дверь и осторожно высунулся наружу, хотя был почти уверен, что не будет бросаться в глаза: человеческая природа предполагает, что десятки голов высовываются прямо из поезда.

Зурга прошел мимо, направляясь вперед и крича по-турецки. Он махнул Ранклину, чтобы тот возвращался внутрь; Ранклин коротко повиновался, затем снова высунулся наружу. Из кухонного вагона один из сотрудников взбежал на берег с винтовкой в руках, остановился, чтобы выглянуть из-за вершины, затем распластался и прижал винтовку к плечу. За ним последовал второй, более гибкий, с развевающимися темными волосами – и, черт возьми, это был О'Гилрой.

Ну, конечно, так оно и было. Если бы у него была запасная винтовка, простая языковая проблема не помешала бы ему найти к ней подход.

Рэнклин знал, что на противоположном берегу должна быть похожая группа. Но сейчас, на мгновение, ситуация застыла на месте – и Рэнклин вместе с ней. Дул пронизывающий ветер с равнин, приглаживая охристо-серые пучки жесткой травы, и в каждом затененном углублении берегов виднелись небольшие пятна копоти.

Еще через мгновение он вернулся к своей кровати, надел пальто и достал бинокль. Они были военно-морскими, действительно слишком мощными, чтобы использовать их без постоянного отдыха, и выдавали, что он был солдатом дальнего боя, если кто-то вообще догадывался, что он солдат. Вернувшись в дверной проем, он прислонился к борту и попытался сосредоточиться на группе в передней части поезда.