“Чтобы защитить секреты, которые он вам выдал, чтобы он не продал их никому другому”.

Это была новая идея для Ранклиня. Он стоял слишком близко к событию, недостаточно хорошо представляя, как это может выглядеть для других. “Мы бы этого не сделали. Мы доверяли Гюнтеру, мы бы не имели с ним дела, если бы не доверяли ему ”.

“Но на этот раз, как вы сказали, вы не имели с ним дел”.

И каков был ответ на это? Циммер спокойно продолжал: “Видите ли, я знаю, что думает о нас знаменитая английская секретная служба. Вы считаете, что, поскольку вы патриоты, работающие только на свою страну, вы превосходите нас, которые работают на любую страну, а также за деньги. Мы не имеем значения – не так ли?”

“Нет”, - сказал Ранклин. Было трудно мыслить в общих чертах, когда сталкивался с особенно грандиозной мыслью о том, что Ханке собирался схватить его и убить. “Нет. Так могли бы думать генералы и члены кабинета министров, если бы они не презирали всех нас, своих собственных шпионов, так же сильно, как и любых других ”.

Снова легкое, почти безразличное пожатие плечами. “Возможно. Возможно, теперь я не думаю, что ты убил Гюнтера или хочешь, чтобы его убили. Но это не имеет значения. Как солдат – а я думаю, вы тоже солдат? – тогда вы должны умереть не за то, что вы сделали, а за то, что есть у вашей страны ”.

“Но вы не знаете, что это была моя страна! Это могли быть немцы, которые узнали, что продал Гюнтер!” Ему было стыдно слышать отчаяние в своем голосе, потом он подумал, черт возьми, от стыда, это моя жизнь .

Циммер покачал головой и грустно улыбнулся. “Я сказал, что вы не понимаете. Вы думаете, что принадлежите к небольшому бюро. Вероятно, вы говорите, что у вас недостаточно людей, недостаточно денег, поэтому вы думаете, что вы ничтожны. Но не совсем, потому что ты принадлежишь к Англии, а это важно. Итак, поражение не так уж много значит, это не конец всего – и однажды, возможно, вы возьмете реванш. Но мы действительно малочисленны и никому не принадлежим, и одно-единственное поражение уничтожит нас, если станет известно, что мы не действуем, причем быстро. Поэтому важнее показать, что мы отомстим, чем то, что мы отомстим правильно. Вы понимаете это?”

“Что спасение своей чести оправдывает любую ошибку?” Но разве так было не всегда?

Кто-то взялся за ручку двери, затем сильно постучал. Раздался голос: “Как я могу принести вам напитки, если вы не открываете дверь?”

Циммер и Ханке обменялись удивленными взглядами. “Ты что,...?” - прошипел Циммер, и Ханке покачал головой.

Голос снаружи был нетерпеливым. “Откройте!”

Ханке сунул пистолет в карман и открыл дверь. Хозяин – предположительно - вошел вразвалку с подносом, уставленным пивными кружками, и поставил их на стол рядом с кейсом Циммера.

Циммер спросил: “Кто это заказал?”

“Другой человек. Англичанин”.

Циммер инстинктивно посмотрел на дверь – на О'Гилроя, неторопливо вошедшего с дружелюбной улыбкой и вставшего прямо рядом с Ханке. Он подошел так близко, что не было видно его руки за спиной Ханке.

“Вот ваша сдача”. Хозяин швырнул ее на стол и вразвалку вышел, бормоча что-то о запертых дверях и тайных обществах. . .

О'Гилрой похлопал Ханке по карманам и убрал пистолет. Ханке стоял очень тихо, точно зная, что упирается ему в спину.

Затем О'Гилрой быстро отошел. “Все под контролем”, и к этому моменту его улыбка стала кривой и еще более противной. “Вы хотите, чтобы я расстрелял их в каком-нибудь определенном порядке?”

Ранклин осторожно поднялся на ноги, не уверенный в своих коленях. “ Отдай мне мой пистолет. Даже для него самого его голос звучал неестественно.

О'Гилрой вскрыл пистолет Ханке – это был большой револьвер военного калибра, – чтобы проверить, заряжен ли он, затем передал оружие поменьше Ранклину. Простое ощущение этого в руке потекло прямо к коленям, заставляя их напрячься. Его рука сжалась, и он чуть не пробил вмятину в стене.

Затем он отошел назад и держал пистолет в нескольких дюймах от лица Циммера. “Я же сказал вам, я видел, как убили Гюнтера. Мужчина приставил пистолет к его лицу – вот так - и выстрелил. Ему снесло затылок. Его мозги попали в шляпу. Я это видел. ”

Циммер откинул голову назад в гримасе ужаса, как будто расстояние в несколько дюймов могло что-то изменить. Жизнь такая сильная, жизнь такая хрупкая: всего пара унций нажатия на спусковой крючок ...

Ранклин расслабил палец, глубоко вздохнул и выпрямился. “ Вся честь в этом проклятом мире... ” Его голос надломился, во рту пересохло. Он сделал пару глотков пива и сказал более нормальным тоном: “О, так-то лучше. Попробуй сам. Теперь, я думаю, нам всем лучше снова сесть, нужно прояснить еще один или два момента.”

Итак, все, кроме О'Гилроя, сели. Постепенно атмосфера разрядилась – по крайней мере, для Рэнклина. То, что чувствовал Циммер, его не беспокоило.

Он сказал: “Я пытаюсь представить, как Гюнтер мог справиться с этим. И я думаю, что он ничего бы не предпринял, пока не был уверен, что знает правду. В конце концов, именно на этом была основана репутация вашей фирмы, а не на чести и мести. Он бы не разрушил фирму, начав вражду с моим Бюро, когда один убивал другого, как две сицилийские семьи. И он, конечно, не выдал бы меня немцам, что, в общем-то, одно и то же. Так что подумай об этом. Не отвечай мне быстро, потому что в твою сторону направлено оружие ”.

В тусклом свете Циммер выглядел бледным и вспотевшим, и он не осмелился трясущимися руками дотянуться до кружки с пивом. Но его слова были храбрее, чем его голос: “Я обещаю все, что угодно, разговаривая с пистолетом”.

“Да”, - сказал Ранклин. “Я кое-что знаю об этом”. Он огляделся, размышляя, а затем медленно произнес: “Мы могли бы убить вас обоих здесь и сейчас – не из мести или чего-то еще, а просто так, как я убил бы ядовитую змею, чтобы она не убила меня сейчас или в будущем. Только нам нужно успеть на поезд, и нет времени на аккуратную работу по сокрытию двух тел.

“Итак, я не заинтересован в спасении репутации вашей фирмы, в мести ради мести; это ваши проблемы. Но я действительно хочу знать, почему был убит Гюнтер, и я помогу, передав вам все, что узнаю. Это обещание. Я не буду требовать от вас никаких обещаний, потому что, как вы сказали, у нас есть оружие. Но подумайте об этом ”.

Циммер кивнул. Ранклин встал и сказал О'Гилрою: “Я думаю, теперь вы можете вернуть джентльмену его пистолет”.

Нежелание О'Гилроя было не совсем притворством. Но он рывком вскинул пистолет - он был самозарядным – и положил патроны в карман, прежде чем пнуть его по полу в угол. Затем он забрал пистолет Ранклина и осторожно попятился за ним к двери.

Циммер позвонил: “Еще один вопрос ... ”

“Да?”

“Вы нам должны? 200”. Он не встал; это могло бы показать, что его брюки спереди мокрые. Но к нему вернулось деловое чутье.

Ранклин помолчал, затем сказал: “Полагаю, что да. Но, учитывая ваше недавнее отношение, вам не кажется, что с моей стороны было бы ошибкой платить вам сейчас? Допустим, я займусь этим, когда вернусь в Лондон – живым.”

Они вернулись к железнодорожным путям. Ранклин сказал: “Спасибо вам за спасение”.

“С удовольствием. Извини, что так долго. Пришлось вернуться за твоим попганом, когда я увидел, куда он тебя потащил. Думаешь, ты их убедил?”

“Я не знаю, но сомневаюсь в этом”. Он вздрогнул; он осознал, как сильно вспотел, только сейчас, когда ночной воздух высушил его на нем.

“Есть идеи, как они нас нашли?” О'Гилрой небрежно выбрасывал патроны Ханке на рельсы.

“Я полагаю, Циммер привязался к леди Келсо, общеизвестно, что она присоединяется к экспедиции, и послал Ханке вперед на разведку и приготовления. Они, должно быть, догадались, что обнаружат, как один из наших людей проскользнул внутрь вместе с ней.

Он был недоволен, что они так легко угадали. Что могло помешать немцам тоже угадать правильно? Возможно, они просто не ожидали, что британцы будут саботировать предприятие, которое они сами предложили.

Дальманн и Зурга сидели в салоне. Банкир спросил: “Где вы были?”

“Я, э - э...” Ранклин был не готов; он размышлял о более ярком прошлом. “Я пошел искать двигатель, потом подумал, что стоит мельком взглянуть на город ... ”

“Со своим слугой?”

“Нет, он пришел, чтобы найти меня. Мы торопимся?” Двигатель все еще не был подключен.

“Локомотив набирает воду, он вернется в любой момент ... Вы могли опоздать”, - проворчал он.

“Но я не такой, так что все в порядке”, - сказал Рэнклин, возможно, переигрывая с выводящей из себя жизнерадостностью; он все еще чувствовал себя не совсем в себе, не говоря уже о Патрике Снайпе.

Направляясь к своему спальному месту, Дальманн крикнул: “Сегодня вечером, конечно, мы переоденемся к ужину”.

“Конечно”.

* * *

Это, подумал Ранклин, больше походило на жизнь в императорском частном поезде. В обеденном зале было тепло, электрические настольные лампы горели ровно, официанты в белых перчатках ловко перемещались в узком пространстве, плавно заменяя тарелки и наливая еще вина. Поезд слегка покачнулся, поскольку теперь они ехали по более магистральной линии на север, в Ульм, и сквозь обитые тканью стены почти не просачивался звук.

Кроме того, было довольно приятно быть живым.

Одна загвоздка заключалась в том, что уловка О'Гилроя залезть в багажное отделение, чтобы спасти свои черные галстуки, не сработала: охранник просто вынес ему сумки. Тем не менее, им предстояло провести в поезде еще по крайней мере два дня.

Возможно, из-за того, что теперь ему приходилось обслуживать виконтессу, их личный Бисмарк ограничился ужином из прозрачного супа и клецек, озерной рыбы, купленной во Фридрихсхафене, а затем гуся. И все это подкрепляется крещендо немецких вин, начиная с легкого, как паутинка, Кабинетта и заканчивая пудингом из чистой патоки. Даже Зурга время от времени делал благодарный глоток. Но не многие турки были строгими мусульманами, когда дело касалось выпивки, и это, должно быть, было особенно сложно в Германии: как только вы убирали алкоголь и свинину из меню, стол выглядел довольно пустым.

И все же именно Зурга и леди Келсо выглядели как дома в этой обстановке. Он со своей короткой бородой и во фраке, таком старом, что, должно быть, достался по наследству, она выпрямлена в платье из розового шелка с глубоким вырезом, отделанном кружевами, а ее волосы – той исключительной светлоты, что седина может быть почти незаметна, – собраны высоко в скромную тиару. Вместе они привнесли элегантность свечей и Венского конгресса в современный мир телефона и автомобилей.

Однако было совершенно ясно, что они были не вместе, Зурга отвечал с холодной вежливостью всякий раз, когда она пыталась втянуть его в разговор.

Дальманн, который был просто похож на переодетого банкира, произнес небольшую приветственную речь. “У наших двух великих стран были определенные разногласия по поводу строительства Багдадской железной дороги. Но мы считаем, что то, что леди Келсо присоединилась к нам по просьбе вашего министра иностранных дел, показывает, что все эти дипломатические проблемы теперь решены. Я думаю, это самое важное, что мы такая международная группа: немцы, англичане, турки, все вместе идем вперед, чтобы решить другие проблемы Железной дороги. Я говорю также от имени Дойче Банка и Железной дороги, когда говорю ”Добро пожаловать, леди Келсо".

Это было изящно с его стороны, хотя и немного неискренне, и Рэнклин захлопал в ладоши, после чего все они подняли тост. И леди Келсо сказала, что она очень счастлива быть здесь и надеется, что сможет чем–то помочь - и куда, кстати, они направляются дальше?

“Сначала мы едем в Мюнхен, где к нам присоединится доктор Штрайбл из железнодорожной компании. Там мы будем привязаны к "Восточному экспрессу" до конца нашего путешествия ”.

“Как великолепно”, - улыбнулась леди Келсо. “Прошла целая вечность с тех пор, как я ездила на экспрессе - и в частном вагоне тоже. Я чувствую себя супругой императора - или султана”. И Зурга нахмурился. Он, должно быть, не одобрял султанов, так что вряд ли это было тактично с ее стороны. Однако это могло быть сделано намеренно. “Почему, ” обратилась она к Далманну, “ у вашего Банка нет частного поезда? Он, должно быть, достаточно богат, а вы, похоже, много путешествуете”.

Дальманн, возможно, неправильно понявший слово “консорт” и испытывающий неловкость из-за него, теперь был по-настоящему шокирован. “Это было бы неэкономично. Для немецкого банка было бы очень плохо тратить деньги на подобную роскошь. Мы не американские банкиры ”.

“Очень правильно”, - успокоила она, обмахиваясь веером – прошло много лет с тех пор, как Рэнклин видел такое естественное, выразительное использование веера. Казалось, они вымерли в Англии. “Тогда мы должны быть благодарны вашему императору. Он, должно быть, думает, что мы очень важны”.

“В Германии мы больше всего гордимся Багдадской железной дорогой. Потому что, конечно, - быстро объяснил он, - это так полезно для турецкой политической экономии”.

К этому времени разговор перешел с немецкого на английский и обратно, каждый старался говорить на своем родном языке, и Зурга быстро переключал передачи. Леди Келсо еще раз попыталась вовлечь его в разговор: “Скажите мне, как продвигается ваше правительство с модернизацией вашей Империи?”

Это был вежливый вопрос, и Зурга сразу же перешел все границы. “Мне жаль, что у вас нет времени быть в курсе турецких дел теперь, когда вы покинули нашу страну”.

Но она не так легко лягнулась. Веер затрепетал. “О боже, как верно, как верно. Я просто сижу на берегу озера Маджоре и читаю "Таймс" недельной давности . Но я их читаю. И все, что я, кажется, узнал, это то, что вы потратили еще один заем на новые линкоры и прочее. Вентилятор захлопнулся.

“У нас есть враги”, - запротестовал Зурга, неожиданно переходя к обороне. “Как вы, англичане, тратите свои деньги, если три страны хотят захватить Лондон, а Россия, Греция и Болгария хотят Константинополь? Если бы жители Лондона слышали звук вражеских орудий так близко всего год назад?”