“Нет, сэр”.

Куинтон снова сел. Макдэниел оставался на месте, пока ему зачитывали его показания, затем суд снова погрузился в перешептывание над документами. Ранклин смотрел на время – в давке, как в переполненном поезде метро, было нелегко достать часы, – когда в ложе появился еще один свидетель и представился как инспектор Клод Лакост из префектуры Парижа, прикрепленной к восьмому округу, в который входил девятнадцатый округ - Ла Виллет.

В отличие от Макдэниела, это был мужчина с гладко выбритым круглым лицом, которого, возможно, выбрали за его всестороннюю заурядность (и так оно и было, как позже выяснил Рэнклин: французская логика гласила, что парижскими детективами могут стать только мужчины средней внешности и роста). Но его манеры были спокойными и уверенными, он знал свое дело. Он говорил по-английски с сильным акцентом, но достаточно бегло, чтобы обойтись без переводчика.

Да, он мог опознать обвиняемого как Гровера Лэнгхорна . . . Он работал официантом в Кафе де Де Шевалье с прошлой осени . . . Это было прибежище анархистов-

“Я не вижу в этом смысла”, - перебил его Куинтон.

Судья вопросительно посмотрел на прокурора, который просто еще раз полупоклонился в ответ Ранклину, но Лакост опередила его: “Это единственная причина, по которой я знаком с этим заведением, мсье ” .

Куинтон драматично пожал плечами – по драматическим стандартам того времени – и сел.

Да, в ночь на 31 марта в казармах полиции произошел пожар . . . Было быстро установлено, что это был преднамеренный пожар, вызванный бензином . . . На месте происшествия была обнаружена искореженная огнем 5-литровая канистра из-под бензина . . . Он руководил расследованием . . . Он допросил определенных лиц . . . В Ла Виллетте мало мест, где продают бензин, в округе мало автомобилей . . . Однако в одном гараже он узнал, что примерно в шесть часов вечера четырьмя днями ранее . . . Да. , 27 марта ... Обвиняемый купил зеленую канистру с бензином...

Был перерыв, пока прокурор заверял магистрата, что есть показания под присягой от гаражиста, одно от владельца кафе, два от посетителей и одно от очевидца, представляющего расследование Лакост.

. . . В результате всего этого Лакост попыталась допросить Лэнгхорна . . . Его не смогли найти . . . Было высказано предположение, что он, возможно, бежал в Англию . . . (здесь чего-то не хватает, подумал Рэнклин: кто-то либо сам высказал это предположение, либо его убедили добровольно сделать это неизвестным методом или способами. Такие мысли не пришли бы ему в голову восемнадцать месяцев назад.) . . . Следовательно, был запрошен ордер на экстрадицию. . .

В своей работе Рэнклин требовал голых фактов и жестоко обрушивался на красочные фразы. Но здесь он почувствовал себя обманутым, узнав о поджоге, за которым последовала полицейская проверка местного преступного мира, поспешное бегство и судебное преследование - и все это было скучно, как железнодорожное расписание. Возможно, перекрестный допрос Квинтона помог бы ...

“Пожар в полицейском участке – какую часть здания он повредил?”

“На кухню, мсье”.

“Таким образом, это вряд ли могло быть попыткой освободить каких-либо заключенных, содержащихся там, например ... У вас есть какие-либо основания полагать, что мой клиент - анархист?”

“Он официант в кафе анархистов, мсье” .

“Просто служащий – тот, кому платят за работу там?”

“Я ничего не знаю о его жалованье, мсье”.

“Но все еще всего лишь служащий?”

“Я тоже так думаю, мсье”.

“И вы ожидали бы, что каждый официант– скажем, в кафе каждого поэта в Париже, будет поэтом?”

“Нет, мсье”.

“Высказывал ли мой клиент когда-либо анархистские взгляды при вас или в пределах вашего слышания?”

“Нет, мсье”.

Ранклин не поддался искушению прошептать тем, кто был рядом с ним, что здесь Куинтон прокладывает путь к утверждению, что это было политическое преступление, а его клиент не был анархистом. Но он не возражал, чтобы они заметили его понимающий кивок и улыбку. Затем он вспомнил, что находится здесь на дежурстве и пытается сохранить анонимность, и со стыдом вернулся к размышлениям о деле.

Вероятно, Лакост указала бы на то, что в грязном, опасном маленьком кафе в девятнадцатом округе клиенты-анархисты ни на минуту не потерпели бы официанта, который не разделяет их взглядов. Но Куинтон не дал ему возможности сказать об этом, и, по-видимому, магистратам не позволялось думать о таких вещах самостоятельно.

Как только Лакост покинула свидетельское место, суд вернулся к перешептыванию над документами. Перед ним Лэнгхорн нервно переминался с ноги на ногу, никогда не выпрямляясь. Англичанин мог бы вытянуться по стойке смирно или облокотиться на перила причала; он не стоял бы так свободно, поджав ноги. Возможно, это было как-то связано с тем, что американцы ходят, выставив бедра вперед – Коринна однажды продемонстрировала ему это, совершенно обнаженная. Это было очень поучительное, но неподходящее воспоминание для полицейского суда.-

Из того, что мог слышать Ранклин, показания владельца кафе и посетителей заставили Лэнгхорна уйти с дежурства в десять вечера того же дня и не появляться примерно до часу дня. Очевидно, что это было не то кафе, клиенты которого полагались на рано ложащихся спать работающих граждан.

Несколько раз Куинтон всплывал с просьбой разъяснить какой-то момент в манере, которая казалась Рэнклину пустой тратой времени. Очевидно, магистрата это поразило точно так же, потому что в последний раз он бросил на Куинтона кислый взгляд, взвесил в руке еще не принятые показания и сказал: “Похоже, нам придется отложить слушание следующего свидетеля до окончания обеда. Возможно, это не причинит вам слишком больших неудобств, мистер Квинтон?

Куинтон благопристойно заискивал, и как только они закончили давать показания, они расстались.

Среди спешащей толпы, выплескивающейся со двора, как скала, стоял мужчина в темно-синей шоферской форме, спрашивающий людей, не они ли капитан Ранклин. Для Рэнклина было явным потрясением услышать, что его имя так публично используется во время работы – это снова напомнило ему, как далеко он продвинулся за восемнадцать месяцев, – и он поспешил утихомирить этого человека.

“Мистер Куинтон только что перекинулся парой слов со своим клиентом, сэр, и он сказал, не могли бы вы подождать в его машине?” Он подвел Рэнклина к просторному черному "Ланчестеру", припаркованному у обочины, усадил на заднее сиденье и открыл небольшой встроенный шкафчик за водительской перегородкой. “Виски, херес или пиво, сэр?”

Куинтон прибыл почти через десять минут. Но вместо того, чтобы уехать, шофер передал дипломат и расстелил салфетку на коленях Куинтона. Куинтон достал из шкафа фарфоровую тарелку, затем развернул пирог с дичью и несколько маленьких тарелочек с салатом и маринованными огурцами. Его движения были быстрыми и точными. Последним предметом была открытая, но закупоренная пинта кларета. Во время этого он сказал: “Вы могли что-нибудь слышать в суде? Что вы думаете на данный момент? Вы говорите, пока я ем”.

Про себя Рэнклин подумал, что обедать в припаркованной машине - это несколько эффектно, когда тебя с таким же успехом могли отвезти обратно в офис или в закусочную. Возможно, это была еще одна форма рекламы, а может быть, просто из-за того, что я родился в бедности.

“Похоже, - медленно начал он, - что это в основном то, что, по-моему, вы называете ”косвенными“ доказательствами, хотя, если у вас нет кого-то, кто видел, как Лэнгхорн чиркал спичкой, я полагаю, именно этого вы и ожидали. Пока все, что у нас есть, это то, что он купил бензин ...

“Он купил немного бензина”.

“Извините, немного – и был не при исполнении служебных обязанностей в соответствующее время. Я полагаю, что сегодняшний свидетель обвинит его более глубоко ... Это тот, кого вы хотите разорвать на части при перекрестном допросе?”

Куинтон с набитым ртом просто кивнул.

“И, конечно, он сбежал в Лондон. Я не знаю, какие выводы можно сделать из этого с юридической точки зрения, но я не понимаю, как кто-то может игнорировать это ”.

Куинтон сглотнул. “Достаточно справедливое резюме. Есть пробелы или слабые места?”

“Просто в качестве истории я хотел бы знать, кто сообщил французской полиции, что он уехал в Лондон, и кто сообщил нашей полиции, где его найти”.

“Сначала вы увидите крылатых свиней. Это полиция с обеих сторон, защищающая информаторов ”. Он уже собирался сделать еще один глоток, когда снаружи послышалась возня, и, подняв головы, они увидели, что шофер пытается оттолкнуть коренастую девушку в широкополой шляпе и пальто до щиколоток неопределенного цвета, напоминающего армейское одеяло. Куинтон сказал: “О, черт возьми”, - протянул Рэнклину его ланч и вышел из машины.

Рэнклин наблюдал через открытую дверь и пытался прислушаться, но на оживленной улице все, что он слышал, это то, что они говорили по-французски. Куинтон отозвал шофера и, казалось, успокаивал девушку. Черты ее лица были не то чтобы грубыми, но и не утонченными, за исключением верхней губы в форме преувеличенного средневекового лука, которая придавала ей естественную надутость. Прямо сейчас она надулась, ее темные глаза добавляли угрюмости. У нее также была неестественно прямая поза, как будто она балансировала своей большой шляпой, а не носила ее. Из-под него выбивалось несколько растрепанных прядей каштановых волос.

Через некоторое время Куинтон сделал преувеличенный жест руками и плечами и отвернулся. Она продолжала дуться, но не последовала за ним, когда он забрался обратно в "Ланчестер".

“Это подруга обвиняемого. Очевидно, потратила свои собственные деньги, следуя за ним сюда”. Он покачал головой. “Юная любовь редко бывает полезна в суде”. Он забрал свой обед и добавил: “Она говорит, что была с ним в постели в момент совершения преступления”.

По крайней мере, это обещало более интересный день в суде, и Рэнклин приободрился. “Она собирается это сказать?”

“Конечно, это не так”. Затем, видя разочарование Ранклина, он продолжил: “Капитан, этот мир половину своего времени отрицает, что он прелюбодействовал, когда это было так, а другую половину утверждает, что он прелюбодействовал, когда делал что-то похуже. Каждый магистрат слышал это тысячу раз. Она только назовет себя шлюхой и, следовательно, ненадежной свидетельницей. ”

Ранклин кивнул, понимая, но немного сожалея. Девушка стояла спиной к тротуару, все еще неестественно выпрямившись, но теперь выглядя потерянной и какой-то чужой. Мужчина приподнял перед ней шляпу и задал какой-то вопрос. Ранклин не расслышал ни этого, ни ее краткого ответа, но мужчина отпрянул и быстро ушел.

“Вы знаете ее имя и адрес?” Спросил Ранклин.

Куинтон настороженно посмотрел на него. Рэнклин твердо сказал: “Государственное дело”.

“Ее зовут мадемуазель Беренис Коломб, “ сказал Куинтон, - и она совсем не говорит по-английски. Я понятия не имею, где она остановилась в Лондоне”.

Ранклин записал имя, затем спросил: “И вы сказали, что Лэнгхорн тоже не собирается говорить, чем он занимался?”

“Его - нет”.

Ранклин на мгновение задумался над этим, затем: “Могу я спросить: он невиновен?”

Выражение лица Куинтона не изменилось. Просто было ощущение, что он ушел в себя и думал, что как раз в тот момент, когда Ранклин проявлял признаки интеллекта, раздался обычный наивный старый вопрос.

Итак, Рэнклин спросил это снова: “Вы человек с опытом: говорит ли вам ваш опыт, что он невиновен или виновен?”

Очевидно, опыт Куинтона был тщательно натренирован избегать такого эмоционального мышления. - Если вы спрашиваете, будет ли он экстрадирован ...

“Я не собираюсь. Я спрашиваю...”

“ - на первый взгляд – и это то, что prima facie означает – дело против него пока хорошее. Я все еще думаю, что дело может развалиться во французском суде, но это не моя забота. Он хочет, чтобы я спас его от экстрадиции, так что это то, что я пытаюсь сделать. Не было предоставлено никаких доказательств того, что он сам является анархистом, и довольно нерешительная попытка поджечь полицейский участок кажется объяснимой только как политический жест ”.

“Спасибо. Теперь мы можем вернуться к моему первоначальному вопросу?”

Куинтон некоторое время смотрел на него, затем быстро пожал плечами и так же быстро заговорил. “Хорошо, он ведет себя так, как будто невиновен. Он хотел бы покончить с этим: встать, сказать свое слово, чтобы ему поверили, и выйти свободным человеком. Но это не способ вести защиту, как знает любой опытный преступник. Вы не торопитесь: время для того, чтобы что-то обнаружилось, чтобы свидетели забыли – иногда даже их убедили забыть. Итак, да, Лэнгхорн ведет себя так, как будто он невиновен – по этому обвинению.

“Но есть степени невиновности. Если я позволю ему подвергнуться перекрестному допросу сегодня днем, я скажу вам, в чем именно он, будучи невиновным, признался бы. Во-первых, он, конечно, анархист. Во-вторых, он оставил хорошую, респектабельную работу (вы знали, что он был стюардом на атлантическом лайнере?) работать в грязном притоне среди других анархистов и известных преступников – вот что я узнал об Cafe des Deux Chevaliers. И, наконец, то, что он считает полицию пастушьими собаками жестоких правительственных пастухов, которые гонят рабочих на бойню и полностью заслуживают сожжения. Это не моя фраза. Теперь вы должны понять, почему я не хочу, чтобы это было занесено в протокол. И, возможно, это ответ на ваш вопрос. ”

“Полностью, благодарю вас”.

“И, кстати, помните, что кто-то действительно поджег тот полицейский участок, и если Лэнгхорн этого не делал, у него, вероятно, есть очень хорошая идея, кто это сделал. Как я уже сказал: степени невиновности.”

Раздался тихий стук в окно, и Куинтон поднял голову с нетерпеливым вздохом. Но это был всего лишь один из его клерков с парой бумаг на подпись.

Ранклин спросил: “Значит, мы не услышим ничего из истории Лэнгхорна?”